Она снова пошла вперед, и Марна за ней.
Они миновали неглубокое озеро, покрытое ковром белых кувшинок. Погода была безветренной, но поверхность озера колыхалась, как будто под кувшинками ворочался огромный зверь.
– Что это?
– Это? – Старуха небрежно кивнула в сторону пруда. – Моя смерть. Я поселила ее здесь, возле дома. Она любит прохладу и сырость и то, как распускаются, а потом навеки гаснут цветы. Я постаралась устроить ее поуютнее и проведываю время от времени. Со своей смертью нужно дружить – ведь встречи с ней не минуешь. И к ней нужно привыкать – ведь однажды вы с ней навечно поселитесь вместе. Чем раньше начнешь – тем лучше.
Старуха наклонилась и с нежностью провела ладонью по поверхности воды.
– Мы с моей – очень старые друзья и давно узнали все друг про друга. Мы больше, чем друзья, больше, чем любовники. Мы – союзники. Я знаю, что она не подведет меня, а она – что я не променяю ее ни на какую другую.
Они миновали озеро и вышли к избушке из темного дерева, приземистой, покрытой зеленым мхом и травой. Марна еле разглядела под ними контуры двери. Старуха коснулась увитой ползучими растениями бронзовой ручки, и дом тихонько заворчал, завибрировал, приветствуя ее.
– Вот мы и дома.
Марне пришлось сгорбиться, чтобы войти в дом вслед за старухой, но внутри оказалось просторно, даже очень. В первую очередь она посмотрела вверх: потолок темнел далеко, как свободное ночное небо. Старуха зажгла несколько оплывших свечей в разных углах комнаты от темного канделябра, и в доме стало светлее. Марна различила под потолком шевеление чего-то трепещущего и черного, а потом заметила легкую тень, пронесшуюся из одного угла комнаты в другой.
– Мышки, – пояснила старуха, снова отвечая на невысказанный вопрос, а потом достала откуда-то из складок белых одежд пухлую грязную колоду карт. – Садись, куда хочешь. Ты помнишь свое имя?
– Марна.
Старуха нахмурилась:
– Нет, что-то не так. Это не похоже на твое имя. Может быть, Мара или Мари?
Едва услышав это, она почувствовала: да, это оно.
– Да! – сказала она радостно, ощущая себя снова целой. – Это Мари. Я – Мари.
Несмотря на высокий потолок, сама комната была крохотной – как будто они со старухой сидели в основании башни или маяка. В центре то ли круглой, то ли овальной комнаты стоял стол. Он был засыпан сухими растениями, бусинами, птичьими лапками и полыми косточками, перьями, бутылочными стеклышками, булавками, ножиками, ножницами, флаконами, косточками фруктов, списками, пуговицами и обрезками ткани и кожи.
Высокое, обитое зеленоватым бархатом кресло явно принадлежало самой старухе, поэтому Мари осторожно примостилась на второе, обитое черным, со спинкой пониже. Оглядываясь вокруг, она заметила, что комната полна кошек. Зеленые и желтые глаза мерцали из темноты у стен и в углах. Неотрывно они смотрели на свет, который разбрасывали вокруг свечи в канделябре на столе, но не делали ни шага вперед, не мяукали, не шевелились. Мари стало жутко и уютно одновременно, как будто она опустилась в ванну с водой, которая была пока что слишком горячей. Хочется вылезти, но ясно, что нужно немного потерпеть – и не пожалеешь.
– Придется немного потерпеть – и не пожалеешь, – подала голос старуха, возвращаясь к столу и опускаясь в свое высокое зеленое кресло. В руках у нее был крохотный прозрачный чайник, в котором вязко плескалось что-то нежно-зеленое. Старуха достала из кармана две чашечки размером с наперсток и поставила на стол, а затем наполнила зеленым напитком. В воздухе разлились ароматы свежей травы, кокоса, грибов, апельсиновой цедры – все разом.
– Если выпьешь это, я смогу вернуть тебе память. – Старуха покачала чашечку в сухой руке, пока другая рука шустро раскладывала по столу засаленные карты веером. Рубашки карт были зелеными с черным и клетчатыми, как плащ Арлекина.
– Мне нечем заплатить, – сказала Мари. – У меня оставались только те души, и я отдала их. У меня больше ничего нет.
– Мне ничего не нужно, – сказала старуха, поглаживая карты длинным желтоватым ногтем. – Твоя память – это будет мой тебе подарок. Но мой дом навсегда останется внутри тебя, твой взгляд – навсегда станет и моим взглядом. Сама я давно ничего не вижу. – Старуха моргнула, и Мари поняла, что первое подозрение оказалось правдой – старуха была слепа. – Но за услуги я получаю право смотреть чужими глазами, проживать чужие истории, чувствовать чужие жизни. Ты никогда не почувствуешь моего присутствия. Я никогда не смогу влиять на то, что вижу. Никогда не раскрою себя… И в моих словах нет никакого подвоха. Позволь мне стать частью тебя до конца твоих дней, в самом дальнем уголке твоей души, в который ты и без того никогда не заглядываешь, и я верну тебе то, что никто, кроме меня, тебе вернуть не сможет. – На этих ее словах кошки сделали шаг назад – маленький, решительный, – все, как одна, разом.