Мари медлила. Зеленый запах плыл по комнате, сладкий, навязчивый. Он сбивал с толку. Кошки моргнули – погасли и тут же вспыхнули вновь десятки звездочек в темноте.
– Вы сможете наблюдать за моей жизнью? И я никогда не почувствую, что вы это делаете? Но я буду знать, что вы… там, верно?
– Если желаешь – ты об этом забудешь. – Старуха щедро повела рукой в сторону второй чашечки. – Выпей из первой – и вспомнишь себя. Выпей из второй – и о нашей сделке никогда не вспомнишь. Это щедрое предложение. Ты ничего не потеряешь, Мари… Только приобретешь. Разве то, о чем ты не помнишь, существует? Нет. Откажешь мне, выйдешь за эту дверь – и продолжишь блуждать во тьме, пустая оболочка без истории и цели… Здесь таких, как ты, немало… А я могу вдохнуть в тебя жизнь, вернуть тебе твою историю. Неужели ты этого не хочешь?
Кошки сделали еще один крохотный шаг – неслышно переступили мягкими лапками, придвинулись ближе. В комнате стало теснее. Мари посмотрела наверх – возбужденно попискивающие летучие мыши тоже, кажется, опустились ниже… Теперь она могла различить блестящие мерцающие бусинки их глаз.
– Я предлагаю это не всякому, – сказала старуха. Ее белые глаза серебристо мерцали в свете свечей. В них не было никакого выражения. – Но я чувствую, что твоя история важна. Она пахнет гневом, и страхом, и болью, и страстью. – Старуха облизнулась – ее язык оказался очень тонким и очень красным, как будто окровавленным. Мари отшатнулась, встала с кресла, и старуха сощурилась.
– Не бойся меня. Я ничего не могу сделать без твоего согласия. Но скажи «да» – и твои страсть, и боль, и гнев вернутся к тебе. Боль, страх, гнев, страсть – все, что делает жизнь жизнью…
– Нет.
Кошки разочарованно загудели. Мари сделала шаг в сторону двери, и кошки громко зашипели – как будто их голоса бросили в раскаленное масло.
Старуха строго покачала головой:
– Ну, тише, тише… Успокойтесь. Успокойтесь, я сказала!
Шипение неохотно затухло, и меховая волна слегка схлынула.
– Я могу идти? – спросила Мари, делая нерешительный шаг к угадывающимся в темноте контурам двери.
– Ты можешь идти, – эхом отозвалась старуха, и в ее голосе звучала насмешка, – ты, отважная пустая оболочка. Иди, блуждай в темноте. Я никогда не предлагаю помощь дважды.
– Спасибо, – пробормотала Мари. Ей стало неловко перед старухой – как будто она успела что-то пообещать или вселила в нее напрасную надежду. – Извините…
– Извините? – повторила старуха и расхохоталась громким каркающим смехом. – Иди. Уноси ноги, пока можешь, пустышка, не знающая своей истории цену.
Мари хотела возразить, но не стала – кажется, уносить ноги и вправду было благоразумнее.
Она затворила за собой дверь, увитую ползучими растениями, и обнаружила, что стоит на городской площади, мощенной черными и белыми плитками, похожими на огромное шахматное поле. Резко обернулась – ни избушки, ни леса, ни старухи и ее смерти больше не было видно.
Плитки молочно белели в полумраке. Фосфоресцирующе рдели фонари, похожие на грибы, которые стояли по краю площади, и Мари вдруг кожей ощутила тоску по солнечному свету… Как будто она не видела солнца уже очень, очень, очень давно – возможно, так оно и было.
Площадь была пуста. Глазастые дома, притаившиеся за фонарями, молчали. Пересекая площадь, желто гудел песком Материнский тракт. Он вел из переплетения переулков и двориков наверх, на высокий холм, похожий на маленькую гору. На вершине холма стоял замок – тоже очень маленький, во всяком случае отсюда он казался не больше того замка, который Мари видела однажды в Пуболе: экскурсовод, который водил их компанию по нему, рассказывал, что Дали построил его для Галы.
– Гала, – растерянно прошептала Мари, катая на языке незнакомое слово. – Дали. Пуболь.
Возможно, она сама была – та Гала, которая получила замок, возможно, только что она была близка к тому, чтобы вспомнить собственную историю? Что-то подсказывало, что нет.
Она еще какое-то время ждала на площади – не придет ли кто-то, кого она пока что не знает, чтобы подсказать, как быть дальше… Но никто не приходил. Дома все так же молчали, похожие в темноте на зверей, изготовившихся к прыжку. Пробежала под светом фонарей одинокая кошка, похожая на гнутую алюминиевую ложку. Она бежала в сторону замка – быстро и очень деловито, как умеют бегать только кошки.
Мари пошла за ней, потому что идти было больше некуда, а еще потому, что чувствовала: к замку-то ей и нужно.