Василий Обломов
Отсюда и до победы 2!
Глава 1
Алтунин приехал в Москву четвёртого января.
Не по вызову — сам напросился. Написал короткую записку Шапошникову через адъютанта: «Есть материал, который считаю необходимым доложить лично. Прошу десять минут.» Шапошников ответил через сутки: «Завтра в восемнадцать».
Алтунин ехал в Москву из штаба фронта — восемь часов на машине по зимним дорогам. Сидел рядом с водителем, молчал. В портфеле лежала папка — не толстая, листов сорок. Справка, которую он собирал три месяца из разных источников. Капустин. Серебров. Рудаков. Зуев. Воронов. Громов. Евстигнеев и Коршунов — его собственные наблюдения.
Сорок листов об одном лейтенанте.
Алтунин думал о том, правильно ли он делает. Не в смысле — правильно ли тащить это Шапошникову. Правильно ли вообще. Человек воюет, хорошо воюет, командует людьми, держит позиции. Зачем тыкать в него пальцем? Зачем поднимать наверх то, что неизвестно чем закончится?
Потому что война, — говорил он себе. Потому что у нас нет времени ждать, пока правильные люди медленно дорастают до правильных мест. Потому что сорок первый год стоил нам столько, что мы не можем позволить себе ещё одного такого года. А у нас слишком мало людей, которые умеют думать иначе.
Алтунин был честный человек. Не добрый — честный. Разница важная.
Кабинет Шапошникова в Генштабе — не большой, не маленький. Рабочий кабинет человека, который работает здесь по двенадцать — четырнадцать часов в сутки и не думает об интерьере. Карты на стенах, стопки бумаг, два телефона на столе. Форточка приоткрыта — морозный воздух, запах табака.
Шапошников поднял взгляд, когда Алтунин вошёл.
Маршал был немолод — шестьдесят лет, больное сердце, усталость, которую не скрывает никакая выправка. Но в глазах — та особая живость, которая бывает у людей, которые думают быстро и привыкли получать много информации за раз.
— Алтунин, — сказал он. — Садись. Давай что принёс.
Алтунин сел, открыл портфель, положил папку на стол.
— Это справка по лейтенанту Ларину Сергею Ивановичу, — сказал он. — Западный фронт, батальон Рудакова. Сейчас — взвод в сто десятой дивизии.
— Почему лично?
— Потому что материал нестандартный, — сказал Алтунин. — Через обычные каналы он будет лежать три месяца.
Шапошников взял папку. Открыл. Начал читать.
Алтунин сидел и ждал.
Он видел, как Шапошников читает: не бегло, не по диагонали — медленно, возвращаясь к отдельным местам. Это был хороший знак. Маршал умел читать быстро — если читал медленно, значит, читал всерьёз.
Прошло двадцать минут.
Шапошников перелистнул последнюю страницу. Положил папку. Посмотрел на Алтунина.
— Вопросы, — сказал он. Не «у меня есть вопросы» — просто «вопросы». Как открывают рабочую повестку.
— Слушаю.
— Вязьма. Он вывел батальон заранее. Откуда знал?
— По его словам — анализ данных разведки рейда. Состав и темп немецких колонн на шоссе.
— Рейд — это когда он ходил в немецкий тыл с шестью людьми?
— Двадцать пять километров туда-обратно. За двое суток. Без потерь. Принёс точные данные о численности и направлении движения.
Шапошников помолчал.
— Клин. Сорок человек против полка — час двадцать.
— Так точно.
— Как удержал?
— Позиция в сужении между болотами, — сказал Алтунин. — Головная машина — в болото, горлышко заткнуто. Потом — подвижная оборона, не держал людей на месте. Немцы стреляли туда, где уже никого не было.
— Это классическая тактика засадной войны, — сказал Шапошников. — Он где-то изучал?
— Говорит — нет. Говорит — логика.
— Логика, — повторил маршал. Взял карандаш, написал что-то на полях первой страницы. — Немецкий язык.
— Говорит без акцента. Три независимых подтверждения — включая немецкого пленного, который не знал, что разговаривает с советским офицером.
— Документы — семь классов, воронежская деревня.
— Так написано.
— Ты веришь?
Алтунин думал секунду.
— Нет, — сказал он. — Не верю.
— Кратов проверял?
— Дважды. Ничего не нашёл.
— Ничего не нашёл — это не то же самое, что ничего нет, — сказал Шапошников.
— Именно, — согласился Алтунин.
Маршал снова открыл папку — на странице с записями Зуева. Читал долго.
— Этот политрук, — сказал он наконец. — Зуев. Он написал: «Тип знания — пережитой, а не прочитанный.»
— Так написал.
— И погиб раньше, чем закончил мысль.
— Рикошет. Случайный выстрел.
— Досадно, — сказал Шапошников. Тихо, для себя. Потом поднял взгляд. — Алтунин. Ты сам что думаешь?