Я смотрел на Лещенко с уважением. Он развил мысль быстро и правильно — добавил то, что я не додумал.
— Рябов, — сказал я. — Это лучше, чем мой вариант.
— Знаю, — сказал Рябов. — Молчи пока.
Он думал ещё минуту. Потом поднял взгляд.
— Я выйду с этим на Зверева, — сказал он. — Предложу как альтернативу лобовой. Если откажет — выполняем приказ. Если разрешит — делаем так.
— Зверев откажет, — сказал Воскобойников.
— Может, — согласился Рябов. — Но я обязан предложить.
Зверев отказал в тот же день, к вечеру.
Рябов вернулся с совещания в штабе полка и сказал:
— Приказ остаётся. Лобовая в шесть утра. Зверев сказал — нестандартные манёвры нарушают взаимодействие с соседями.
— Соседи делают то же самое? — спросил я.
— То же самое.
— Тогда нестандартный манёвр нарушил бы взаимодействие только в том смысле, что мы потеряли бы меньше, — сказал я.
Рябов посмотрел на меня.
— Ларин.
— Да.
— Я слышу, что ты думаешь. Я думаю то же самое. Но приказ есть приказ. — Пауза. — Что можешь сделать в рамках приказа?
Это был правильный вопрос. Лобовая атака — задача. В рамках задачи есть пространство для решений.
Я думал.
— Взвод пойдёт не в первой волне, — сказал я. — Пустим вперёд тех, кто ведёт себя хуже всего под огнём — не трусов, а тех, кто паникует и ломает строй. Их место в первой волне, где хаос в любом случае. Мои люди — во второй. В первой волне всё перемешается, немцы сосредоточатся на ней. Вторая волна идёт в образовавшийся беспорядок немецкого огня.
— Это жестоко, — сказал Воскобойников. Он присутствовал при разговоре — Рябов его не отпускал.
— Это арифметика, — сказал я. — Первая волна потеряет много в любом случае — приказ лобовой. Я не могу этого изменить. Но могу сделать так, чтобы мои сорок три человека дошли.
Рябов молчал.
— Это в рамках твоих полномочий, — сказал он наконец. — Я не возражаю.
— И ещё, — сказал я. — Перед атакой нужно выявить немецкие пулемётные точки точнее. Разведка говорит — два гнезда. Мне нужно знать где они точно, до метра. Ночью перед атакой — один человек, тихо.
— Сам пойдёшь?
— Сам.
Рябов смотрел на меня.
— Каждый раз, когда нужно сделать что-то опасное в одиночку — ты идёшь сам.
— Я умею это лучше других.
— Может, — сказал он. — Но ты командир взвода. Если тебя убьют ночью перед атакой — взвод идёт в атаку без командира.
— Не убьют, — сказал я.
— Это не аргумент.
— Тогда аргумент другой: если я не знаю точно где пулемёты — взвод идёт вслепую. Это хуже, чем риск ночной разведки.
Рябов думал.
— Хорошо, — сказал он. — Но берёшь Огурцова.
— Огурцов нужен в атаке как командир—
— Берёшь Огурцова, — повторил Рябов. Голосом, который не обсуждался.
— Хорошо, — сказал я.
Огурцов воспринял новость без видимых эмоций.
— Ночью, — сказал он.
— В два. Атака в шесть. Нужно найти пулемётные точки и вернуться до рассвета.
— Далеко?
— Километр до позиций. Потом — смотреть.
— Мороз ночью будет двадцать пять.
— Будет.
Он думал секунду.
— Ладно, — сказал он. — В два так в два.
Я посмотрел на него.
— Семён.
— Да.
— Ты мог бы сказать «зачем нам самим, пошли кого-нибудь другого».
— Мог, — согласился он. — Но ты бы пошёл сам. Тогда смысл в чём?
— В том, что один — хуже, чем двое.
— Вот именно, — сказал он. — Поэтому я иду.
Это была его логика — простая, без украшений. Я иду, потому что ты пойдёшь, а одному хуже. Никакого героизма, никаких речей. Просто арифметика.
Я ценил это в нём больше, чем умел выразить словами.
В два ночи мы вышли.
Мороз был именно двадцать пять — я определял по тому, как воздух входил в лёгкие: не просто холодный, а с режущим краем. Снег скрипел под ногами, и это было плохо — скрип в морозную ночь слышен далеко. Мы шли медленно, выбирая где наст плотнее.
Немецкие позиции я знал по карте. Деревня Шелково — хаты по обе стороны дороги, колодец на въезде. Немцы держали крайние хаты как огневые точки, это стандартная схема. Пулемётные гнёзда — по данным разведки — правый и левый фланг въезда.
Нам нужно было подтвердить и уточнить.
Шли параллельно дороге, метров сто правее, лесополосой. Огурцов шёл вторым — дистанция три метра, как всегда. Я слышал его дыхание только когда оборачивался.
На опушке лесополосы залегли.
Деревня в двухстах метрах. Огни почти нет — немцы соблюдали светомаскировку. Но в двух местах, на флангах деревни, угадывались позиции: небольшие снежные брустверы, нетипичные для пейзажа.