— Сёма.
— Да.
— Поехали к Каратаеву.
— Поехали.
Шофёр завёл машину. Мы выехали из Бороздино, на дорогу, которая вела на восток — к Воронежу, к новой дивизии, к новому месту работы.
Десять месяцев до мая сорок четвёртого.
В кармане у меня была записная книжка с двумя именами — Сереброва и Сергеева — и адресом, по которому я должен был писать раз в месяц.
В тетради — сто девяносто семь имён. В голове — план.
Я подумал: вот ещё одна точка отсчёта. Я начинал с июня сорок первого — один, в чужой одежде, в чужой жизни. Я заканчивал — нет, не заканчивал, продолжал — в апреле сорок третьего: майор, с Огурцовым рядом, со связями наверху, с методом, который уже не мой, и с десятью месяцами впереди.
Эти два года были — школой. Не моей — общей. В ней я был и ученик, и учитель одновременно.
Школа продолжалась. Просто — в другом классе.
Машина шла по апрельской дороге. Огурцов смотрел в окно. Я — тоже.
Хватит думать. Время — работать.
Я закрыл книжку. Положил во внутренний карман.
Дорога стелилась под колёса.
Десять месяцев.
Хватит.
Глава 24
В двадцать второй стрелковой я работал шесть недель.
Шесть, не полтора месяца — Серебров написал «полтора месяца», но я задержался ещё на десять дней по просьбе Каратаева. Каратаев — генерал-майор, лет сорока пяти, лысоватый, с крепкими руками землекопа — оказался похожим на Шмыгалёва меньше, чем я ожидал. У него была другая школа. Шмыгалёв — штабной, аккуратный, ведущий блокнот. Каратаев — окопный, импровизирующий, с записями только на отдельных бумажках, которые он терял через день.
При первой встрече он посмотрел на меня без восторга.
— Майор Ларин.
— Так точно.
— Я слышал про вас.
— Что?
— Что вы — методист.
Я молчал. «Методист» в его устах звучал как ругательство. Это было ясно по интонации.
— Я в методах не особенно, — продолжил Каратаев. — Я в людях. Если человек знает дело — у него получается без методов.
— Согласен.
Каратаев посмотрел.
— Согласны?
— Согласен. Метод — это попытка передать то, что у одних получается, другим, у которых пока не получается. Если у всех получается — метод не нужен. Если есть те, у кого не получается — метод полезен.
Каратаев подумал.
— У меня в дивизии есть те, у кого не получается. Это правда. Я списываю на молодость и неопытность.
— Списать можно. Можно и научить.
— Как?
— Через них самих. Не лекциями. Я расскажу — на месте, если хотите.
Каратаев помолчал.
— Хочу, — сказал он наконец. — Покажите.
— На каком батальоне?
— На том, который меньше всего получается.
— Кто?
— Третий батальон второго полка. Командир — капитан Жуков. Молодой, в звании полгода, людей сорок процентов потерял в марте.
— Покажите дорогу.
Каратаев усмехнулся.
— Дорогу — покажу. Ехать со мной — недалеко.
Мы поехали.
Жукова я нашёл в его батальоне у леса. Он был, как сказал Каратаев, молодой — лет двадцати пяти, уставший, с глазами человека, который не спит толком уже полгода. Я его узнал с первого взгляда — это был тип командира, на котором в марте у меня сломался Ольшанский. Ровный, без блеска, перегруженный.
Я с ним разговаривал три часа. Не учил — слушал. Жуков рассказывал мне про свой батальон, про потери в марте, про то, что у него осталось от прежнего состава, про то, что пришло на пополнение.
К концу разговора я понял главное: у Жукова не было проблемы с тактикой. У него была проблема с тем, что некому передать его собственные мысли. Он сам думал — но не имел вокруг себя тех, кто слушал. Сержанты у него были новые, ротные — двое из трёх назначены недавно, после марта.
— Жуков.
— Да.
— Вам не методика нужна. Вам нужны сержанты.
— У меня они есть.
— Они новые. Они не знают, как с вами думать вместе. Это не их вина.
— А чья?
— Это просто факт. У них не было времени.
— Что делать?
— Дать время.
— У нас фронт.
— Дать время в виде пяти минут вечером. Каждый день. Собирать сержантов после ужина и обсуждать день. Не приказы, а — что было, что не получилось, как думали бы в следующий раз. Это пять минут. Не больше.
Жуков думал.
— Это просто.
— Это просто.
— И — работает?
— Работает. Я делал это сам, два года.