— Это — ваш план или его?
— Его. Я согласился.
Я кивнул. Тарасов рос дальше — без меня. Это было правильно.
Дёмин смотрел на меня внимательно.
— Майор.
— Да.
— Ты выглядишь спокойнее, чем при отъезде.
— Знаю.
— Что изменилось?
— Я нашёл, что искал. На новой работе. Это работает — как я надеялся.
— Хорошо.
— А ты?
— Я тоже работаю.
— Это видно.
Корнилов — впервые за вечер — заговорил тише.
— Майор. Я хочу спросить.
— Слушаю.
— Лето — что?
Я смотрел на него.
— Что вы имеете в виду?
— Я знаю, что в верхах что-то готовят. По косвенным признакам. По тем, кто приезжает с проверками. По тому, как формируются части. Что вы думаете?
Я думал.
Корнилов был свой. Он был «из Москвы», как сказал в декабре. Он, видимо, знал больше, чем говорил, и спрашивал не для информации — для подтверждения.
— Корнилов. Я думаю — большая операция. На Курском направлении. Скорее всего — оборонительная с нашей стороны, наступательная — с их. По времени — июль.
— Когда конкретно — не знаете?
— Не знаю. Но — раньше середины июля, скорее всего, не начнётся. Им нужно — больше времени.
— Кому?
— Тем, кто будет на той стороне.
Корнилов кивнул.
— То же самое, что мне говорят из Москвы.
— Тогда — подтверждено.
— Подтверждено.
Помолчали.
— Дивизия — готова? — спросил я.
— Готова, — сказал Корнилов. — Если позовут.
— Позовут.
— Знаете точно?
— Не знаю. Думаю.
Шмыгалёв слушал. Не вмешивался. Это была его манера: давать командирам полков говорить друг с другом, а самому только наблюдать.
— Шмыгалёв.
— Да.
— Я бы хотел сказать одну вещь.
— Слушаю.
— Если будут события — и если ваша дивизия будет введена в дело — я вернусь к вам.
Шмыгалёв посмотрел.
— Майор. Это не положено по службе.
— Не положено. Но если окажусь рядом — приеду. Не как инструктор. Как — рядом.
Шмыгалёв кивнул.
— Понял.
— Это не обещание. Это — намерение.
— Я слышал такую формулировку от вас раньше.
— Тарасову — в декабре сорок второго.
— Помню.
Шмыгалёв помолчал.
— Майор. Я приму намерение.
— Спасибо.
— Не за что.
Корнилов поднял стопку.
— За намерения.
Все подняли. Выпили.
Я смотрел на свою компанию — Шмыгалёв, Шукшин, Корнилов, Дёмин — и думал: вот точка, к которой я могу вернуться. Не как командир, не как инструктор. Как — человек, которого здесь ждут. Это было то, чего у Ларина из июня сорок первого не было ни в этой жизни, ни в прежней. Точка возврата.
Это была — лучшая премия за два года работы.
Я внутренне поблагодарил всех за этим столом. Не вслух — про себя. Они и так знали.
Двенадцатого июня я выехал в следующую дивизию.
Каратаевскую двадцать вторую я уже сдал — Серебров перебросил меня в семьдесят первую гвардейскую, Степной фронт. Командир — генерал-лейтенант Бобылёв, опытный, кадровый, с финской кампании. Дивизия — гвардейская, состав отборный, дисциплина высокая.
Бобылёв принял меня с уважением, без сюрпризов. Он, видимо, читал мои записки заранее — Серебров постарался.
— Майор.
— Так точно.
— Я в курсе, что вы делаете.
— Тогда — упрощается.
— Упрощается. С чего начнём?
— С вашего слабого места.
— У меня всё крепкое.
— У всех всё крепкое в первый день. Назовите слабое.
Бобылёв подумал.
— Стык между первым и вторым полком. У нас там — мелкий ручей и заболоченный лесок. Удобно для нас, но — открытая граница между полками. Командиры полков не любят координировать через стык.
— Идём смотреть.
Мы поехали смотреть.
Это была стандартная для меня работа — смотреть на месте, спрашивать, слушать. К концу дня я знал слабое место Бобылёва. К концу недели — у нас был план его укрепления. К концу второй недели — план был наполовину реализован.
В семьдесят первой гвардейской я работал четыре недели. К началу июля — стало ясно, что время ушло. Каратаев тогда сказал «не раньше середины июня». Я ему ответил «скорее июль». Сейчас, на пороге июля, было видно — июль и будет.
Я стал кочевать быстрее. Серебров позволил. От семьдесят первой я перешёл в восемнадцатую гвардейскую — на одну неделю, экстренно. Каратаев в эту неделю писал мне записку: «глубокая оборона по моему сектору готова. Спасибо.» Я ответил — «не мне спасибо, а тем, кто принимал решения».
В восемнадцатой гвардейской работали с ускорением. Я там был всего семь дней — но это была дивизия, в которой основа уже стояла, и нужно было только дошлифовать. Командир — молодой полковник, Бережной. Тот самый Бережной, с которым мы в Сталинграде брали «Красный Октябрь». Уже не лейтенант — полковник, командир дивизии.