На третий день мы поехали в полки. На пятый — закончили обход. На шестой — Бережной собрал командиров полков и батальонов в учительной избе для общего разбора.
— Товарищи, — сказал он. — Майор Ларин — со мной семь дней. Завтра — уезжает. Я хочу, чтобы вы знали: то, что мы за эти дни поправили в обороне, — не моё. Это — наша общая работа. Я — слушал. Майор — спрашивал. Мы — отвечали и думали. Это правильный способ работать в подготовке.
Командиры кивали. Это были — не молодые, в массе. Гвардейская дивизия, опытные люди. Они слушали с уважением — потому что Бережной их вёл хорошо, и они принимали то, что он принимал.
— Майор, — сказал Бережной. — Что-нибудь скажете на прощание?
Я думал.
— Скажу одно. Через несколько дней — у вас будет бой. Очень тяжёлый. Я не знаю точной даты, но знаю — близко. Глубокая оборона выдержит, если все, кто в ней — будут думать. Не «выполнять приказ». А — думать. Каждый командир, каждый сержант, каждый боец. Думать — значит, принимать решение в моменте, когда устав не предусмотрел. У вас будет много таких моментов.
Молчание.
— Готовьте к этому себя, — добавил я. — Не своих бойцов. Себя. Бойцы — за вами пойдут.
Один из ротных — молодой, лет двадцати пяти — поднял руку.
— Майор. А если ошибусь?
— Ошибётесь — поправите. Главное — не стоять. Стоящий командир — это командир, который проиграл.
— Принято.
Я кивнул. Сел.
Бережной закрыл совещание.
Вечером того же дня мы с Бережным сидели у его костра — он развёл костёр во дворе штаба, маленький, для тепла. Огурцов сидел чуть поодаль — он умел занимать места, в которых был рядом, но не мешал.
— Серёжа.
— Да.
— Завтра уезжаешь.
— Уезжаю. По плану — в семьдесят пятую.
— Нет.
Я посмотрел на него.
— Что — нет?
— Я уже отписал Сереброву. Попросил оставить тебя у меня до начала боя.
— Ты — отписал?
— Да. Ты не возражай.
— Я и не возражаю.
— Хорошо.
— Когда ответ?
— Сегодня вечером.
— Серебров согласится?
— Думаю, да. Он понимает, что в семьдесят пятой ты уже не успеешь сделать много. А у меня — успел. И я хочу, чтобы ты был рядом, когда начнётся.
— Зачем?
Бережной помолчал.
— Серёжа. Я воюю с июля сорок первого. Я был лейтенантом, я был ротным, я был комбатом. Я научился многому. Но того, чему ты меня научил в Сталинграде и сейчас, я не научился сам. Я хочу, чтобы ты был — рядом. Не потому, что я не справлюсь. А потому, что мне будет легче.
Я смотрел на него.
— Бережной.
— Да.
— Это первый раз, когда мне сказали такое прямо.
— Я знаю.
— Спасибо.
— Не за что.
Огурцов из угла сказал — тихо:
— Майор.
— Да.
— Серебров согласится.
— Откуда знаешь?
— У меня предчувствие.
Это было редкое для Огурцова слово. Он не пользовался словом «предчувствие». Если сказал — значит, серьёзно подумал.
Серебров действительно согласился. Записка пришла в десять вечера.
«Майор. Запрос Бережного удовлетворяю. Семьдесят пятая обходится. Вы — у Бережного до конца оперативной фазы. После — снова свободный график. С. Серебров.»
Я показал Бережному. Он улыбнулся.
— Огурцов. Вы — провидец.
— Я просто долго смотрю на людей, — сказал Огурцов. — И на бумаги.
Пятого июля 1943 года в три тридцать утра под Курском началось.
Я был в восемнадцатой гвардейской у Бережного, в его штабе. Огурцов рядом. На стене — карта, по которой мы с Бережным неделю работали.
Мы оба не спали — ждали.
Серебров за два дня до этого прислал короткую записку: «Майор. По данным разведки — в ближайшие 48 часов. Ваша работа в семьдесят первой и восемнадцатой принята. Большое спасибо.»
«Большое» — у Сереброва редко было.
Я слышал артиллерию задолго до того, как она дошла до нашего сектора. Гул шёл с севера — с Орловского направления, где удар начался первым. Через полчаса — с юга, с Белгородского. Третья волна — наша артиллерия, в ответ.
Бережной стоял у карты.
— Серёжа.
— Бережной.
— Началось.
— Началось.
— Глубокая оборона — выдержит?
Я смотрел на карту.
— Выдержит, — сказал я. — Не везде, но в общем — да. Они прорвут одну-две полосы. Третью и четвёртую — нет.
— Откуда уверенность?
— Я её последние два месяца с тобой ставил. Я знаю каждый узел.
— Знаешь, как противник пойдёт?
— Знаю — куда. Не знаю — точно когда.
Я смотрел на карту. Тётрадь — у меня в кармане. В ней — сто девяносто семь имён. К концу июля будет — больше.
Огурцов тихо сказал из-за плеча: