Шукшин невредим. Дёмин в строю.
Про остальных — ничего.
Я сложил записку, положил в карман.
— Бережной.
— Да.
— Шмыгалёв удержал.
— Хорошо.
— Дёмин ранен лёгко.
— Знаю Дёмина. Он ранен много раз.
— Это — уже семь.
— Значит, восьмой будет нормально.
— Не шути про это.
— Не шучу. Я серьёзно. У некоторых получается. Дёмин — из таких.
Я кивнул. Не стал спорить.
К шестому июля наш сектор стабилизировался.
Немцы выдохлись на главных направлениях. У них кончался темп, кончалось топливо для подвижных колонн, кончалось боеприпасов для артиллерии. Их штаб начал — не отступать, но — сжиматься. Перестраивать удары на узкие направления вместо широких.
Я смотрел на карту утром седьмого. Бережной — рядом.
— Серёжа.
— Да.
— Они уже не наступают.
— Не наступают. Они — нащупывают.
— Что ищут?
— Слабину. Любую. Они понимают, что широкий фронт у них не идёт.
— У меня — нет слабины.
— Уверен?
— Уверен. Мы три дня дошлифовывали.
Я не спорил. Бережной — действительно знал свою дивизию.
К обеду пришёл доклад от Лысенкова.
— Товарищ полковник. На моём правом фланге — попытка прорыва, силами батальона. Отбили. Потеряли двенадцать убитых.
— Кто командовал у нас отражением?
— Первая рота моего третьего батальона. Командир — старший лейтенант Кудрявцев.
Я знал это имя. Кудрявцев — тот молодой ротный, который семнадцать дней назад на собрании командиров спросил меня: «А если ошибусь?»
— Кудрявцев цел? — спросил я.
— Кудрявцев погиб.
Молчание.
— Как погиб? — спросил Бережной.
— Подбежал к подбитому танку — там горел экипаж. Пытался открыть люк, чтобы вытащить. Танк взорвался.
— Кто-то ещё с ним?
— Двое бойцов. Все трое.
Бережной молчал. Я — тоже.
— Спасибо, Лысенков, — сказал Бережной наконец. — Принято.
Положил трубку.
Долго не смотрел на меня. Я тоже — не смотрел. Это было — личное. Кудрявцев был его, не мой. Но мы оба слышали тот его вопрос на собрании.
— Серёжа.
— Да.
— Он подбежал — потому что подумал. Не «исполнил приказ», не «по уставу». Подумал.
— Знаю.
— И — погиб.
— Знаю.
— Это — что?
Я думал.
— Это — цена, Бережной. Когда учишь людей думать — некоторые из них думают так, что попадают туда, куда уставный человек не попал бы.
— Это плохо?
— Это — цена. Плохо или хорошо — не я решаю. Это просто — то, что есть.
— Я скажу тебе — что я об этом думаю.
— Слушаю.
— Я скажу — стоит. Один Кудрявцев — стоит десяти уставных, которые не думают. Потому что один Кудрявцев в живых — спасает целый взвод. Один Кудрявцев в мёртвых — спасает экипаж танка, который мы могли бросить.
— Ты так думаешь.
— Я так думаю.
— А я — не уверен.
— Я знаю, что ты не уверен.
Бережной смотрел на меня.
— Серёжа.
— Да.
— Ты пишешь имена в тетрадь.
— Пишу.
— Кудрявцева запиши.
— Запишу.
— И — когда будешь писать — помни: он умер думая. Это лучше, чем многие.
Я кивнул.
Достал тетрадь. Открыл. Записал — старший лейтенант Кудрявцев, имя я узнаю позже. Дата: седьмое июля сорок третьего. Место — балка между первым и третьим полком восемнадцатой гвардейской.
Закрыл.
Положил.
К десятому июля Курская оборонительная операция стабилизировалась.
На южном фасе немцы прорвали оборону в одном месте — у Прохоровки, далеко от нас. Там, по донесениям, шёл встречный танковый бой. Я знал из той жизни — это было одно из самых больших сражений всей войны. Здесь, у нас, оно было другим именем — но я знал.
На северном фасе — наши держались. Шмыгалёвская дивизия — выстояла, понеся очень тяжёлые потери, но удержала стык.
Десятого вечером пришла третья записка от Сереброва.
'Майор. По шмыгалёвской дивизии — окончательные сведения. Потери — двадцать восемь процентов личного состава. Из ваших знакомых: Корнилов — ранен тяжело, в санбате, выживет. Безуглов — невредим. Гаранин — невредим. Дёмин — продолжает в строю. Шукшин — невредим.
Капитан Кулик — погиб седьмого июля при отражении атаки на стыке между его ротой и соседней. Подбил из ПТР два танка лично, третий накрыл его.
Мне жаль. С. Серебров.'
Я прочитал три раза.
Кулик — погиб седьмого июля.
В тот же день, когда у нас погиб Кудрявцев.
Я не помнил сразу — в тот же час, в тот же час.