Я сидел, держал записку. Огурцов был рядом, читал из-за плеча — он умел читать молча, не вмешиваясь.
— Сёма.
— Да.
— Кулик.
— Знаю. Слышал, как Бережной мне говорил.
— Кулик с июня сорок второго.
— Сорок второго августа. Перед Сталинградом. Я помню.
— Тринадцать месяцев.
— Тринадцать.
— Ротный.
— Ротный.
— И — два танка лично.
— Кулик умел стрелять. С Прилеп.
Помолчали.
— Серёж.
— Да.
— Записывай.
Я открыл тетрадь.
Кулик — Иван Степанович. Девятьсот восемнадцатый год рождения. Деревня Прилепы. Капитан. Командир первой роты пятого батальона сто двадцатой стрелковой дивизии. Пал — седьмое июля сорок третьего, на стыке у Малоархангельска.
Записал.
Закрыл.
Положил.
— Сёма.
— Да.
— Это — двадцать восьмой.
— Знаю. Считал тоже.
— Из тех, кто был ближний.
— Кулик был ближний.
— Да.
Помолчали ещё.
Огурцов закурил у стола — Бережной разрешал. Дым пошёл вверх, к потолочному вентилю.
— Серёж, — сказал Огурцов.
— Да.
— Кулик у нас был — какой?
— Тихий. Делал, не болтая. Как ты.
— Как я. — Огурцов кивнул. — Я думал так. Мы были чем-то — похожи. Не лицом — сутью.
— Ты и сейчас — рядом.
— Я рядом. Кулик — нет. Это разное.
Я смотрел на тетрадь, лежавшую на столе.
В ней было сейчас — двести сорок четыре имени. С нынешнего боя — около сорока новых. Точное число я подсчитаю потом, когда придут полные сводки. Кулик — двадцать восьмой из ближнего круга. Из всех — четыреста шестьдесят какой-то.
Это не считалось одинаково — двадцать восьмой и четыреста шестидесятый.
Двадцать восьмой — это имя, которое я знал в лицо.
Четыреста шестидесятый — это фамилия в списке.
Я не разделял их в тетради. Все писались одинаково, в столбик. Это был мой принцип — не разделять. Но в голове — они были разные. И я этого не мог себе запретить.
Двенадцатого июля — нам пришёл приказ о переходе в контрнаступление.
Это было — то, к чему наша оборонительная фаза вела с самого начала. Оборона была — не для того, чтобы стоять, а — чтобы измотать противника и потом ударить. Сейчас — настало время ударить.
Бережной собрал командиров полков.
— Товарищи. С четырнадцатого июля — операция «Кутузов». Мы — на острие удара по орловской группировке.
Корнилов — в смысле, Лысенков, командир третьего полка, в моей голове Корнилов из шмыгалёвской дивизии — смотрел на карту. Я подумал — у меня сейчас в голове два Корнилова, два Безуглова, два Шмыгалёва. Реальный и тень в каждом новом полку. Это было — особенность кочевой работы.
— Сектор удара — здесь, — показал Бережной. — Через лесной массив, на узловую станцию.
— На какую глубину рассчитан удар? — спросил Лысенков.
— Тридцать километров за пять суток. Это сильно. Нам приданы дополнительно — танковая бригада и полк гвардейских миномётов.
— Серьёзно.
— Серьёзно.
Я смотрел на карту. План был — обычный для нашего наступления сорок третьего: широким фронтом, с танковой поддержкой, через ослабленную немецкую оборону. Должен был сработать. С небольшими корректировками — сработает.
— Бережной.
— Да.
— Два предложения, если позволишь.
— Слушаю.
— Первое: разведка боем — за сутки, не за два часа. Не видеть карту — пройтись пехотой по их передовой и понять, что они оставили.
— Это удлиняет подготовку.
— Удлиняет на двенадцать часов. Зато даёт картину.
— Принято. Что второе?
— Подвижную узловую — теперь не в зазоре своём, а — на острие. Те же люди, те же машины, та же связка. Только теперь — наступательная.
— Это новый поворот.
— Это — частный случай метода. Узловая работает в обороне и в наступлении. В наступлении — она прокладывает дорогу основным силам.
Бережной подумал.
— Логично. Вижу.
— Лысенков, Сидоров — слышали?
Командиры полков кивнули.
— Тогда — к подготовке. Через двое суток выходим.
Все вышли.
Я остался у карты.
Бережной подошёл.
— Серёжа.
— Да.
— Ты со мной — на наступление?
Я думал.
— Бережной. Я скажу — решу через сутки. Сейчас — не уверен.
— Что мешает?
— Шмыгалёвская дивизия. Они выходят в наступление из стыка, который удержали. У них Корнилов в санбате, у них Кулик в земле. Им — будет тяжело.
— Понимаю.
— Я бы хотел заехать к ним. На день. На два. Перед наступлением.
— Понимаю.
— Если бы Серебров согласился.