— Серебров согласится. Иди.
Я смотрел на него.
— Бережной.
— Да.
— Спасибо.
— Не за что.
— Я здесь больше нужен, чем там. Я знаю.
— Здесь мы справимся. Там — ты сейчас нужнее как человек, не как инструктор.
Я кивнул.
— Это правильно сказано.
— Я учусь говорить. У тебя.
— Я учусь от Огурцова.
— Тогда — у Огурцова.
Серебров согласился запиской.
«Майор. К Шмыгалёву — на сорок восемь часов. После — в дивизию Бережного, на наступательную фазу. Утверждаю. С. Серебров.»
Я выехал тринадцатого июля утром. Огурцов — со мной.
Дорога — четыре часа на машине, через освобождённые сёла. Пейзаж был — другой, чем при моём отъезде. Жжёное. Не выбитое — сожжённое. Немцы при отходе сжигали всё, что могли. Мы ехали через дымящиеся остатки сёл, которые были на карте, но которых уже не было на земле.
Огурцов смотрел в окно. Молчал.
— Серёж.
— Да.
— Это они.
— Они.
— Они идут — и всё, что было — уничтожают.
— Знаю.
— Раньше я думал — они идут и нам мешают. Сейчас — вижу, что они нас уничтожают.
— Это разные вещи.
— Очень разные.
— Это меняет — что-то.
— Меняет.
Огурцов молчал ещё долго. Я тоже.
В шмыгалёвскую дивизию мы прибыли к обеду. Шмыгалёв — встретил у штабной избы. Лицо у него было — как я не видел никогда. Усталое до прозрачности, но — спокойное. Как у человека, который видел очень многое за неделю и принял каждое.
— Майор.
— Генерал.
Мы пожали руки.
— Шукшин — в санбате у Корнилова. Дёмин — в полку, готовится к наступлению. Безуглов — у себя. Гаранин — у себя.
— Кулик?
— Кулик — на сельском кладбище за деревней. Похоронен вчера.
— Я хочу — туда.
— Идите. Я с вами не пойду — у меня штаб.
— Понятно.
Шмыгалёв помолчал.
— Майор.
— Да.
— Спасибо, что приехали.
— Не за что.
— Это для людей.
— Знаю.
Сельское кладбище было — за деревней, в небольшой роще.
Свежих могил — много. Не только Кулика — за неделю похоронили десятки. Кладбище превратилось — из деревенского в дивизионное. Деревянные кресты, на крестах — таблички с фамилиями и датами. Цветов — нет. Сейчас лето, цветы есть в полях, но никто их не носит на кладбище. Война.
Я шёл медленно. Огурцов — рядом.
Кулика мы нашли сразу — крест с табличкой: «Капитан Кулик Иван Степанович, 1918–1943». На земле — ничего. Свежий холмик.
Я постоял.
Огурцов — рядом, без слов.
— Сёма.
— Да.
— Я с ним сорок второго августа познакомился.
— Знаю.
— Помню — его взяли в роту перед выходом на Сталинград. Он тогда был — сержант с двумя месяцами.
— Я тоже помню.
— Он мне сказал в первый раз — «товарищ старшина, я из деревни». Я сказал — «и я из деревни».
— Это и сделало вас — близкими.
— Да.
Помолчали.
— Сёма. Скажи ему что-нибудь.
— Зачем?
— Не знаю. Чтобы — было сказано.
Огурцов подумал.
Снял шапку. Постоял.
— Кулик. Иван. Спасибо тебе. Ты держал — много. Ты не подвёл — ни разу. Ты учил меня — рядом стоять. Я учил тебя — что-то ещё. Мы были — двое деревенских в одной армии. Сейчас ты — тут. Я — там. Это правильно? Это — то, что есть. Я не буду спорить с тем, что есть.
Он замолчал.
— Покой тебе, Иван.
Надел шапку.
Я тоже снял свою.
— Кулик. Капитан. Я приехал — не сказать ничего особенного. Просто — стою. Ты держал у нас — узел. Без тебя — узел трещит. Но — мы дотянем. Потому что ты — научил нас, как.
Я не знал, что ещё сказать.
Огурцов положил руку мне на плечо. Это было — редко. Огурцов не любил физических жестов.
— Серёж.
— Да.
— Хватит. Идём к Дёмину.
— Идём.
Мы пошли.
По дороге обратно я подумал — Кулик у меня в тетради двадцать восьмой. У Огурцова — первый. Они были самые близкие из ближнего круга. Не потому, что с одного сорок второго года — а потому, что одного склада. Сёма и Кулик — это был один тип человека.
Сёма остался. Кулик — нет.
Это меняло что-то в моём счёте.
Не «арифметику» — счёт другого порядка. Тот, который Огурцов в декабре назвал «утешением, упакованным в арифметику».
Я больше не упаковывал. Я просто — записал.
Двадцать восьмой.
Дёмина мы нашли в его батальоне — на окраине той же деревни, у школы (в каждой деревне у нас в дивизиях оказывалась школа). Школа была частично сгоревшая — крыло обвалилось. Дёмин сидел в уцелевшей половине, под крышей, у стола с картой. На плече — повязка.