Отсюда и до победы 2!

Когда я вошёл — он встал. Медленно. Плечо мешало.

— Майор.

— Майор.

Мы стояли молча секунду. Потом — Дёмин подошёл и обнял меня одной рукой. Это было — впервые, чтобы Дёмин обнимал. Он не делал таких вещей.

— Серёж.

— Дёмин.

— Кулик.

— Знаю.

— Я был в двадцати метрах от него.

— Откуда?

— Я был в его роте, координировал стык. Когда он вышел с противотанковым ружьём — я ещё в ходе сообщения был. Видел, как он подбил первый. Видел, как второй. Третий — не успел.

— Он вышел сам?

— Сам. Расчёт ПТР упал с осколочным до этого. Кулик подобрал ружьё и вышел. Это было — в его рассуждении, я уверен. У него взвод с правого фланга оголялся, он понял — танки прорвутся, и взвод не уйдёт.

— Один вышел?

— Один. Один заряжающий за ним пытался пойти, но Кулик его прогнал. Сказал — «один справлюсь, обуза не нужна».

— Это — типичный Кулик.

— Типичный.

Молчание.

— Дёмин. Плечо?

— Терпимо. Зашили, перевязали. Через неделю как новое.

— Опять лёгкое.

— Опять. Серебров писал тебе?

— Писал.

— Что писал?

— Что ты в строю.

— В строю. Перед наступлением — в строю.

— Завтра выступаете?

— Послезавтра. Готовимся.

— Покажи план.

Дёмин показал. Я смотрел минуту. План был — обычный, но крепкий. Корнилова, пока он в санбате, заменял заместитель. Шмыгалёв ставил Дёмина временно на функцию координатора между полками — это было новое, после ранения Корнилова.

— Дёмин.

— Да.

— Координатор — это ты в роли начальника штаба полка?

— Что-то вроде. Шмыгалёв и Шукшин решили — у меня хорошо получается видеть стыки. Поэтому — на стыки и поставили.

— На какое время?

— Пока Корнилов в санбате. Потом — обратно в батальон.

— Это значит — практически замкомполка.

— На две недели — да.

— Это шаг.

— Это шаг. Я не уверен, что справлюсь.

— Справишься.

— Откуда уверенность?

— Потому что ты уже справился. Я тебя знаю.

Дёмин кивнул.

Мы сели за стол. Огурцов — за нами, в углу, на табурете. Молчал.

— Серёж.

— Да.

— Расскажи про Бережного.

Я рассказал. Про дивизию, про балку, про то, как я на полтора часа сэкономил Лысенкову дать команду усилить стык. Про Кудрявцева, который думал и погиб в тот же день, что Кулик.

Дёмин слушал.

— Серёж. Это — два одинаковых случая.

— Знаю.

— Кудрявцев и Кулик.

— Знаю.

— Один — у Бережного, далеко. Другой — у нас, рядом. И оба — погибли потому, что ты их научил думать.

— Я не учил Кулика думать. Я Кулику ничего не объяснял с осени сорок второго.

— Ты учил его — раньше. И — через Огурцова, через нас. Это просочилось.

Я думал.

— Дёмин.

— Да.

— Ты сейчас сказал то, чего я не хочу слышать.

— Знаю.

— Зачем?

— Потому что это правда. Ты не должен от неё отворачиваться. Если ты отвернёшься — у тебя в голове будет — «Кулик погиб, потому что война». А правда — «Кулик погиб, потому что научился думать и применил это до конца». Это разное.

— Чем отличается?

— Тем, что в первом — ты страдаешь. Во втором — ты горд за него.

Я смотрел на Дёмина.

— Дёмин.

— Да.

— Это очень тяжёлое наблюдение.

— Я знаю. Я его делал три дня. С седьмого числа. Не сразу пришло.

Помолчали.

— Серёж.

— Да.

— Я скажу одну вещь — не в утешение, а — для будущего.

— Слушаю.

— Ты будешь терять ещё. Не Кулика — других. Каждый раз — будет один и тот же вопрос: «он погиб потому, что война, или потому, что я его научил?». Ты должен — выбирать. Не путать. Если война — ты в стороне. Если ты научил — ты в счёте, но — гордишься. Не — виноват. Гордишься.

— Это тяжело.

— Тяжело. Но — единственно правильно.

— Откуда знаешь?

— Я думал об этом всю эту неделю. У меня перед глазами — Кулик. И — то, что я сам в его положении был бы или нет. И я понял — он сделал то, что надо. И — это — не твоя вина. Это его — выбор. И — твоя школа. Эти — две вещи. Разные.

Я смотрел на Дёмина. Он, как никто другой, умел разделять то, что у меня сливалось в голове.

— Дёмин.

— Да.

— Ты сказал то, что мне поможет потом.

— Я для этого и сказал.

— Спасибо.

— Не за что.

Огурцов из угла:

— Майор.

— Да.

— Дёмин прав.

— Знаю.

— Записывай в голову. Для следующих случаев.

— Записываю.

Вечером того же дня я был у Шмыгалёва.

Шмыгалёв сидел в своей штабной избе один — Шукшин ушёл в санбат к Корнилову. На столе — карта операции «Кутузов», карандашные пометки.