И ещё. По вашему письму от 22 июля — насчёт Огурцова. Вы просили его повысить до старшины с медалью. Подписано. Старшина — с десятого августа, медаль «За отвагу» — представление ушло, ждите от пятнадцати до тридцати дней. Это меньше, чем он заслуживает за всё, что сделал, но это всё, что я могу провести по своей линии без больших согласований.
С. Серебров.'
Я перечитал.
Старшина. Медаль. Огурцов получит — наконец — формальное признание того, что он — мой ближний с июня сорок первого. Он эту медаль не получит за один подвиг, как обычно дают. Получит — за всю войну, за всё, что нёс рядом со мной, и что без него не было бы.
Я пошёл к нему сразу.
Огурцов сидел во дворе штабной избы, чистил винтовку. Это была не его винтовка — кому-то из бойцов помогал, как обычно.
— Сёма.
— Я.
— Серебров пишет.
— Что?
— Старшина с десятого августа. И медаль «За отвагу».
Огурцов положил винтовку. Посмотрел на меня.
Долго.
— Серёж.
— Да.
— Это много.
— Это — то, что должно было быть.
— Я не за этим воевал.
— Я знаю. Но — это есть. Принимай.
Огурцов помолчал.
— Я медаль за что?
— За всё, что ты делал два года.
— За «всё» не дают медалей.
— Ты прав. По бумагам — за конкретные эпизоды. Серебров их подобрал. Сталинград — раз. Узловой бой в марте — два. Курск — три.
— Под Курском я в бой не выходил. Я в штабе сидел.
— Ты выходил. Один раз — за чаем для меня под обстрелом.
— Это не подвиг.
— Это было под минами. Серебров посчитал.
Огурцов покачал головой.
— Серебров — внимательный.
— Очень.
— Хорошо.
Он снова взялся за винтовку. Молча. Это было его принятие. Не «спасибо», не «не достоин». Просто — взялся за следующее дело.
— Сёма.
— Да.
— Я всё-таки скажу — я хотел, чтобы у тебя была медаль.
— Знаю.
— Это для меня важно.
— Я знаю.
— Поэтому — спасибо.
Огурцов посмотрел.
— Серёж. Ты не для медали. Ты — для того, чтобы я знал, что ты помнишь.
— Помню.
— Это и так знаю. Без медали.
— Знаешь, но другие — не знают. Сейчас — будут знать.
Огурцов кивнул.
— Хорошо. Тогда — пусть будет.
И — снова к винтовке.
Двадцатого августа я выехал в двадцать пятую кавалерийскую.
Кавалерия — это было новое. Я никогда не работал с кавалерийской дивизией. У них своя специфика: марши длиннее, фланги шире, темп — другой. Я ехал, готовясь к тому, что шесть недель будет учиться сам, прежде чем учить кого-то.
Севериков — командир — оказался крепким человеком сорока лет, с обветренным лицом и спокойной речью. Он принял меня с интересом.
— Майор. Я слышал про вас от Каратаева.
— От Каратаева?
— Да. Он мне писал в июне. Сказал — «если придёт Ларин, не мучь его глупостями, слушай».
— Каратаев — добрый.
— Каратаев — точный. Он не злой и не добрый. Он точный.
Севериков указал на стол с картой.
— У меня — задача войти в прорыв через две недели. Сектор — здесь, на юго-востоке. После прорыва — выйти на оперативный простор и идти на железнодорожный узел Конотоп.
— Конотоп — это сколько?
— Сто десять километров от точки ввода.
— Срок?
— Семь суток.
— Это много или мало?
— Для пехоты — много. Для кавалерии — мало. У нас лошадь делает в среднем сорок километров в сутки. Семь суток — двести восемьдесят. Сто десять — половина теоретической нормы.
— А практической?
— Практическая — другая. Лошадь устаёт, переходы прерываются на бои, на разведку, на то-сё. Реально — сорок-пятьдесят километров в сутки на наступлении. Итого — два-три дня в боевом контакте.
— То есть — задача напряжённая.
— Напряжённая.
Я смотрел на карту.
— Севериков. У меня — вопрос.
— Слушаю.
— Что у вас плохо получается — конкретно?
Севериков помолчал.
— Стыки между полками на марше. У меня дивизия — три полка плюс приданный танковый батальон. На марше они растягиваются, и стыки между ними — провисают. Если на нас попадут с фланга — мы — три отдельных колонны без связи.
— Это — общая проблема кавалерии?