Отсюда и до победы 2!

— Сёма.

— Да.

— Это уже двое из ближнего за полтора месяца.

— Двое.

— Кулик и Безуглов.

— Кулик и Безуглов.

— Я думал — после Курска будет легче.

— Не будет легче. Будет — другое.

— В каком смысле?

— Раньше мы оборонялись. Теперь идём вперёд. Это другая работа, и потери — другие. Но они — будут.

Я кивнул.

Огурцов посмотрел на меня.

— Серёж.

— Да.

— Я помню, что Дёмин сказал в Орле.

— Что?

— «Ты будешь терять ещё. Каждый раз — выбор: война или ты научил. Если война — в стороне. Если научил — гордишься».

— Помнишь точно.

— Точно.

— И?

— И — Безуглов умер в чём?

Я думал.

— На своём НП. Управлял боем. Не от того, что я научил. От того, что снаряд накрыл.

— Это — война.

— Война.

— Тогда — в стороне.

— В стороне.

Я смотрел в стену. Огурцов снова сделал то, что у него получалось — разделил то, что в моей голове сливалось. Безуглов не погиб от метода. Безуглов погиб от снаряда. Это просто война, и у меня есть право — не нести его смерть как свою. Только — записать в тетрадь, чтобы помнить.

Я записал.

Закрыл тетрадь.

Командир третьей гвардейской — генерал Кузьмин — был не таким, как остальные командиры дивизий, с которыми я работал. Он был — равнодушный.

Не злой — равнодушный. У него была дивизия, у него была задача, у него были потери, и он смотрел на них как на цифры. Это было распространённое свойство среди некоторых командиров — особенно тех, кто долго в звании. У Шмыгалёва этого не было. У Бережного — не было. У Каратаева — не было. У Северикова — не было. А у Кузьмина — было.

Я с ним проработал четыре дня. К концу четвёртого — понял, что не получится.

Не потому, что Кузьмин отказывался. Он принимал всё, что я говорил. Кивал, записывал, давал команды. Подчинённые делали — потому что приказ.

Но — без понимания. И — без огня.

Это был — первый случай за год, когда метод не приживался. Я писал об этом Сереброву.

«Полковник. По третьей гвардейской. Дивизия выполняет приказы, но не усваивает методику. Командир — равнодушен. Переход на „думающее командование“ невозможен — потому что командир не думает сам, а исполняет инструкции. Считаю: продолжение работы здесь — потеря времени. Прошу перевести меня в другую дивизию.»

Серебров ответил через день.

«Майор. Согласен. Кузьмина знаю давно — это его свойство. Переводитесь в семнадцатую стрелковую, тот же фронт. Командир — генерал-майор Иваньковский. Это другое — Иваньковский молодой, с инициативой. Должно сработать.»

Я выехал в семнадцатую.

Иваньковский оказался — действительно молодым. Тридцать восемь лет, в звании год. Глаза — не «тихие», как у Шукшина, а — живые, как у Бережного.

Он встретил меня лично у штаба.

— Майор Ларин. Я вас ждал.

— Спасибо.

— Я слышал многое. От Каратаева. От Бережного. От Северикова. Они вас рекомендовали — каждый по своему.

— Это — добрые люди.

— Это — точные. Они ничего не говорят зря.

Иваньковский провёл меня в штабную избу. На столе — карта обстановки. Он сразу — без предисловий — указал на сектор.

— Я думаю, что у нас здесь — слабое место. Стык с двадцать девятой стрелковой. Не просчитанный обмен сигналами. Если на нас попадут — мы потеряем сутки на координацию.

— Вы уже сами увидели.

— Увидел.

— Тогда — работаем.

— Работаем.

Это был — лучший первый разговор за всю мою кочевую службу. Иваньковский сам шёл навстречу. Я только — помогал ему довести.

С ним я провёл три недели. К концу третьей — у нас была — лучшая координация стыков, которую я видел за всё время.

Двадцать четвёртого сентября Иваньковский сказал мне:

— Майор. Мы вас на этот сектор приняли — как родного. Я хочу вам предложить — оставайтесь у нас.

— Иваньковский. У меня — Серебров и группа фронтов.

— Знаю. Но — я бы попросил у Сереброва. Если согласитесь.

Я думал.

— Иваньковский. Мне предложение — лестно. Но я — мобилен. Если я останусь у вас — я перестану мобильным быть. Метод перестанет распространяться.

— Я понимаю.

— Спасибо за предложение.

— Не за что.

— Я к вам буду заезжать.

— Если захотите — мы будем рады.

Это было — начало нового слоя в работе. До этого — командиры принимали или не принимали. С Иваньковским — впервые предложили остаться. Это было — знак того, что метод не только работал, но и — становился ценным сам по себе. Командиры хотели иметь у себя — не «инструктора», а — человека, который думает рядом.