Бабкина я нашёл в его дивизии в полдень того же дня.
Дивизия — сорок седьмая стрелковая. Стояла она в селе Перевёрткино — одно из освобождённых сёл на пути к Днепру. Перевёрткино было разорённое — не сожжённое, но обчищенное. Дома стояли, но окна повыбиты. Скотины — нет, ни единой.
Бабкин — крепкий пятидесятилетний полковник, с лицом старого хозяйственника. Он принял меня вежливо, но без интереса. Это было — заранее ожидаемо: я знал, что Бабкин — ровный, не блестящий, без особого огня. Похожий на Воротынцева в декабре сорок второго, только в звании выше.
— Майор Ларин.
— Так точно.
— Слышал о вас.
— Что слышали?
— Что вы инструктор у Конева. Что — ходите по дивизиям. Что — где-то сработало, где-то нет.
— Точно.
— Не обижайтесь, что без восторга. Я людей с восторгами не люблю.
— Я тоже.
Бабкин чуть приподнял бровь. Это был — первый положительный знак.
— Тогда — садитесь. Поговорим.
Я сел.
Мы говорили час. Я — слушал. Он — рассказывал про дивизию, про подчинённых командиров, про обстановку. Бабкин был — не глупый. Он видел свои проблемы, перечислял их трезво. У него было — три комполка: один хороший (полковник Симаков), один средний (подполковник Карпенко), один — плохой (подполковник Долгушин).
— Долгушин, — сказал Бабкин. — Он у меня в полку — дольше всех. Я его не сменю — товарищеские связи. Но он — слабый. Команды отдаёт по уставу, а думать — не умеет. Если попадается в нестандартную ситуацию — тонет.
— И вы это знаете.
— Знаю.
— И не сменяете.
— И не сменяю.
Я смотрел на него.
— Бабкин. Если я попрошу Конева — Долгушина уберут.
Бабкин замолчал.
Долго.
— Майор. Это — будет моя слабость показана?
— Это — будет ваша сила. Сила — отдать слабого, если знаешь, что он слабый. Слабость — держать слабого из товарищеских связей.
— Я думал, что наоборот.
— Многие думали. Это — обычное заблуждение.
Бабкин подумал.
— Я ничего не буду говорить.
— А я — напишу Коневу?
— Если напишете — Конев решит. Я возражать не буду.
— Хорошо.
— Майор.
— Да.
— Я к вам — отношусь спокойно. Ровно. Если получится — будем работать. Если нет — мы не поссоримся.
— Это и нужно.
Бабкин кивнул.
С ним — оказалось проще, чем я думал. Не потому, что он был открытый. А потому, что он был — спокойный. Со спокойными — работать легче, чем с горячими. Спокойный примет — без эмоций, и применит — точно.
Через неделю работы у него — у меня в голове сложилась картина. Бабкин был похож на Безуглова — старый служака без блеска, делающий своё. Только Безуглов — сам думал. Бабкин — нет. Бабкину нужно было — давать готовое.
Я писал ему — не уроки, а — короткие записки на полстраницы. «Если у вас стык такой-то, то делать так-то. Если потери в роте больше двадцати процентов, объединить с соседней по такой схеме». Это были — правила, как я писал Гаранину в декабре сорок второго. Но Бабкину — нужны были именно правила. Он их применит — и применит ровно.
Это и было — мой метод в его форме. Не блестяще, но — устойчиво.
Десятого октября я ехал из дивизии Бабкина в дивизию Хохлова.
Дорога была — обычная для нашего сектора в октябре сорок третьего: разбитая колея, грязь до полуоси, поля с пятнами не убранного ноябрьского снега (хотя ещё октябрь — но Украина шла в зиму рано в этот год). Огурцов — рядом со мной в кузове машины. Шофёр впереди, тот же ефрейтор, который раньше у меня служил.
В сорока километрах от штаба фронта мы свернули с большой дороги на проселок. По этой дороге — деревня Большая Лука, через которую я должен был проехать к Хохлову.
Большая Лука — название я не знал из той жизни. Просто деревня, одна из сотен. Огурцов посмотрел в окно.
— Серёж.
— Да.
— Что-то — не так.
Я посмотрел.
Деревня впереди была — целая. Дома стояли. Это уже было редкостью в октябре сорок третьего. Сожжённые сёла попадались каждый второй раз. А — Большая Лука стояла. Это означало — освободили быстро, без боёв.
Но — не было дыма из труб. Не одного.
Это было — необычно. Жилая деревня в октябре, при холодах под утро — должна дымить. Хотя бы из одной избы. У нас в это время года печи топили все.
Никаких дымов.
— Сёма.
— Вижу.
— Шофёр. Стоп.
Шофёр остановил.
Мы вышли. До деревни — метров четыреста.