— Сёма. Идём пешком.
— Идём.
Огурцов снял ремень с автоматом с плеча, проверил магазин. Это была — его привычная подготовка к чему-то непонятному.
Шофёр остался у машины. Мы пошли.
Пришли в Большую Луку через десять минут. Деревня была — пустая. Не «эвакуированная» в смысле «увели жителей». Пустая.
В первой же избе — окно выбито, дверь нараспашку. Внутри — стол с тарелками, на столе — кашица в одной из тарелок, засохшая. Кружка с молоком — высохшая. Хлеб — кусок, четверть буханки, сухой как камень.
Всё это — стояло на столе. Никто не убрал.
— Сёма.
— Вижу.
— Когда это было?
Огурцов посмотрел на кашу.
— Каша — сухая давно. Недели две, может три. Молоко — сложно сказать, могло и засохнуть быстрее.
— Что значит — две-три недели?
— Значит — когда-то в конце сентября. Перед нашим приходом.
Я смотрел на стол.
Хлеб. Каша. Молоко. Семья сидела за обедом. Что-то прервало.
— Идём дальше.
Мы прошли через деревню. В каждой избе — одна и та же картина. Где-то — обед на столе, где-то — постель не убрана, где-то — детская колыбель пустая, с одеялом в ней.
Никаких следов борьбы. Никаких пятен крови. Никаких трупов. Никаких звуков.
Просто — деревня, из которой все вышли в один день, и не вернулись.
В шестой избе — Огурцов остановился.
Я подошёл.
Это был — детский угол. Игрушки в углу — деревянная лошадка, тряпичная кукла, каракули на бумаге. На каракулях — буквы крупным почерком. Я наклонился, прочёл.
«Мама приходит за маленькой».
Под этим — каракули в виде женщины и ребёнка. Ребёнок поменьше держит мать за руку.
Я смотрел.
— Сёма.
— Да.
— Что это?
— Это — детская картинка. С подписью. Кто-то учил ребёнка писать.
— Сколько лет ребёнку?
— Шесть-семь по почерку.
— Шесть-семь.
Я выпрямился. Посмотрел вокруг — в избе стояло несколько детских вещей. Одеяло маленькое, в кроватке. Шарф полусвязанный — кто-то начал и не закончил. На полу — варежка.
Одна варежка. Без пары.
Я её поднял. Розовая, маленькая, на четыре пальца.
— Сёма.
Огурцов посмотрел на меня.
Я молчал.
Огурцов забрал варежку из моей руки. Положил на полку у двери. Молча.
— Идём, — сказал он.
— Идём.
Мы вышли.
В девятой избе — Огурцов остановил меня жестом. На крыльце — лежал предмет. Я подошёл — это был детский ботинок. Один. На вид — пятой-шестой размер. Шнурки развязаны, как будто ребёнок выскочил на улицу босиком, потеряв ботинок.
— Сёма. Это значит — выводили в спешке.
— Знаю.
— Ребёнок выскочил, потерял ботинок, никто не остановил.
— Знаю.
Я смотрел на ботинок.
Потом — поднял глаза. Огурцов смотрел в сторону. Не на ботинок. Не на меня. Куда-то вдаль, по улице деревни.
— Сёма.
— Да.
— Ты в порядке?
Огурцов помолчал.
— Не в порядке.
Я подошёл к нему.
Огурцов плакал. Тихо, без всхлипов, но — слёзы шли по щекам.
Я никогда не видел Огурцова плачущим. Ни в Сталинграде, ни на Дону, ни под Ржевом, ни у Кулика на могиле.
Сейчас — плакал.
— Сёма.
— Серёж.
— Да.
— Это — мои.
— Что — твои?
— Мои деревенские. У них — то же самое было. У меня в деревне — тоже могла быть Большая Лука.
— Твоя деревня — за Уралом.
— За Уралом не была. Но могла бы.
— Сёма. Сядь.
Мы сели на крыльцо рядом с ботинком. Огурцов вытер лицо тыльной стороной ладони. Достал кисет — машинально, из привычки. Сворачивал самокрутку с дрожащими руками.
Я ждал.
Он закурил.
— Серёж.
— Да.
— Я воюю с июня сорок первого. Двадцать восемь месяцев. Я никогда — никогда — так не плакал.
— Знаю.
— Я считал — у меня крепкая голова. Что я могу — что угодно вынести.
— Ты можешь.
— Ботинок — не могу.
— Не один ты не можешь. Я — тоже не могу.
— Ты плакал?
— Нет. Но — не могу.
Огурцов докурил. Долго.
— Серёж.
— Да.
— Что мы — теперь делать будем?
Я думал.
— Мы — будем доделывать.
— Что — доделывать?
— Доделывать войну. До конца. До Берлина.
— До Берлина.
— До конца.
— Чтобы — не было больше Большой Луки.
— Чтобы не было.
Огурцов кивнул.
Помолчали.
— Серёж.
— Да.
— Я — другой стал.
— Знаю.
— Я раньше воевал — потому что война была. Сейчас — буду воевать, чтобы они — не вернулись.
— Это — то же самое, Сёма. Просто — сильнее.
— Это — другое.