— Может, и другое.
— Точно — другое.
Я кивнул.
— Сёма. Нам надо ехать.
— Знаю.
— К Хохлову.
— К Хохлову.
— Идём.
— Идём.
Мы встали. Огурцов посмотрел на ботинок. Поднял его. Понёс с собой.
— Зачем?
— Не знаю. Не могу оставить.
— Хорошо.
Мы пошли к машине.
Шофёр у машины ждал.
— Долго вас.
— Долго, — сказал Огурцов.
— Что в деревне?
— Деревня пустая.
— Жителей нет?
— Нет.
— Почему?
Огурцов не ответил. Сел в машину. Я — рядом.
Шофёр посмотрел на нас. Потом — на ботинок в руках Огурцова. Понял что-то. Закрыл рот. Завёл машину.
Мы ехали к Хохлову молча.
Через полчаса я заговорил.
— Шофёр. Тебя как зовут?
— Игнатов, товарищ майор. Старший ефрейтор.
— Игнатов. У тебя где семья?
— Под Тулой. Деревня Свистуново.
— Целая?
— Не знаю. Письма были до начала войны. Потом — ничего. Тулу немец не брал, но окружал. Не знаю, что у нас в Свистуново.
— Ты у меня шофёром — давно?
— С июня сорок третьего. Когда вы уезжали из Бекетовки.
— Я не знал, что давно.
— Я не докладывал. Я просто работаю.
Я кивнул. Игнатов был — тих. Из тех, кто за рулём всегда. Я таких — не замечал, потому что они растворялись в работе.
— Игнатов.
— Да.
— Спасибо.
— За что, товарищ майор?
— За то, что — есть.
Игнатов помолчал. Потом — сказал:
— Не за что.
Огурцов сидел рядом со мной, молчал. Ботинок — в руке. Я не видел его взгляда.
К Хохлову мы прибыли через два часа. Стемнело уже.
Хохлов — командир девяностой стрелковой дивизии. Я его не знал. По слухам — упрямый, не любит инструкторов, считает себя выше.
Он принял меня сухо.
— Майор Ларин.
— Так точно.
— Я у себя в дивизии — справляюсь. Вашей помощи не просил.
— Я не «помощь». Я — взаимодействие. По приказу командующего.
— Знаю. Разрешите выполнять.
— Слушаю.
— Завтра утром — у меня обход. Хотите — поедем. После — поговорим о том, что вы сможете сделать.
— Согласен.
Хохлов ушёл. Я смотрел ему вслед.
В нём не было — ни презрения, ни враждебности. Просто — холодное «не надо мне ничего». Это был — Кузьмин в новой форме. Такой же, наверное, бесперспективный для метода.
Я вышел в штабную палатку, отведённую мне как прикомандированному.
Огурцов сидел на койке. Ботинок — рядом, на тумбочке. Огурцов смотрел на ботинок.
— Сёма.
— Да.
— Ляг.
— Не могу.
— Что не можешь?
— Спать. У меня — этот ботинок перед глазами.
— Убрать?
— Не убирать. Я хочу, чтобы он был.
— Хорошо.
Я сел рядом с ним.
— Сёма.
— Да.
— Завтра у меня — Хохлов. Тяжёлый человек. Возможно — провал, как у Кузьмина.
— Это — не главное завтра.
— А что главное?
Огурцов посмотрел на меня.
— Главное — что мы дальше делаем. Не «учим Хохлова». А — что вообще.
— Что ты предлагаешь?
— Я не знаю. Я не майор и не инструктор. Я просто — спрашиваю.
Я думал.
— Сёма. У меня есть план. Берлин — в мае сорок четвёртого. Я к этому шёл с июня сорок первого.
— Знаю.
— После сегодняшнего — план не изменился.
— Не изменился, точно?
— Не изменился. Но — обострился.
— Что это значит?
— Я раньше считал «двенадцать месяцев — хватит». Это была — арифметика. Сегодня — это не арифметика. Это — каждый месяц с новыми Большими Луками, которые мы ещё не освободили.
— Сколько таких — впереди?
— Много. Очень много. Левобережье освободили — Правобережная ещё за немцами. Белоруссия — за немцами. Прибалтика — за немцами. Польша — целиком за немцами. Германия — целиком.
Огурцов слушал.
— Это всё — наши земли?
— Не наши. Те, на которых мы — должны быть. Чтобы — не было Больших Лук.
— Это — другое определение.
— Это — единственное правильное определение.
Я смотрел на ботинок.
— Сёма.
— Да.
— Я больше не считаю «хватит».
— А что — считаешь?
— Я считаю «успеть». Сколько успеем — то и сделаем. Не успеем — будут ещё Большие Луки. Это — другой счёт.
— Это — счёт без точки.
— Без точки. Каждый день — на счёту.
Огурцов кивнул.
— Тогда — спать. Чтобы завтра — был день.
— Спать.
Огурцов лёг. Ботинок — оставил на тумбочке. Я лёг на свою койку.
Долго не спал.
Думал — про маленькую розовую варежку. Про детский почерк «мама приходит за маленькой». Про оставшийся на крыльце ботинок.