Шестого ноября освободили Киев. Я узнал об этом по радио в КП Иваньковского — в одиннадцать утра. Левитан читал. Все в палатке встали — связисты, связные, штабные. Я — тоже. Иваньковский — рядом.
Левитан читал сжато, без украшений. «Наши войска, развивая наступление… столица Советской Украины…»
Когда закончил — Иваньковский тихо сказал:
— Серёжа.
— Да.
— Мы — на Правобережье.
— Мы на Правобережье.
— Это — половина дороги.
— Половина.
— Сколько ещё — половин?
Я думал.
— Не знаю. Много.
Иваньковский кивнул.
— Тогда — работаем.
— Работаем.
Огурцов сидел у двери — слышал. Не вставал, как штабные — у него не было того инстинкта вставать на радиосообщение. Он стоял, когда — стоило.
— Сёма.
— Да.
— Слышал?
— Слышал.
— Что думаешь?
— Хорошо.
— Хорошо?
— Хорошо. Киев — большой город. Теперь — наш.
— И?
— И — один большой город меньше для них, на один большой больше для нас.
Огурцов умел говорить про большие события так, как будто они состояли из маленьких частей. Это была его деревенская — нерасплываемость. Каждое событие — конкретно, в его измеряемых частях.
Я кивнул.
— Сёма.
— Да.
— Конев — там.
— Где?
— В Киеве. Командующий фронтом всегда едет в освобождённый город.
— Ты — поедешь?
— Если позовут.
— Позовут.
— Откуда знаешь?
— Конев тебе верит. Он зовёт верных в важные дни.
Я смотрел на него.
— Ты — растёшь, Сёма.
— Я живу.
Через два дня — вызов от Конева.
«Майор Ларин. Если возможно — приехать в Киев на двое суток. Совещание командного состава в штабе фронта в Дарнице. И. Конев.»
Я показал записку Иваньковскому.
— Поезжай, — сказал он. — У меня плацдарм стоит. На двое суток — обойдусь.
— Точно?
— Точно.
— Тогда — еду.
В Киев я приехал восьмого ноября.
Город был — другой, чем я ожидал. Не разрушенный. Не сожжённый. Не пустой. Просто — другой. В ноябре сорок первого, когда я въезжал в него глазами Ларина из той жизни, по фильмам и фотографиям, он был — большой и живой. Сейчас — большой, но — раненый. Часть домов — без окон, часть улиц — без булыжника (немцы выламывали для дорожного покрытия), часть районов — без жителей. Те, кто остался, ходили по улицам осторожно, как ходят в чужом городе — хотя это был их.
Огурцов смотрел в окно машины.
— Серёж.
— Да.
— Это — Киев.
— Это Киев.
— Большой.
— Большой.
— Я раньше думал — в книгах преувеличивали.
— Не преувеличивали.
— Хорошо.
В Дарнице, на левом берегу Днепра, был штаб фронта. Не «временный, как в палатке», а — настоящий, в школе. Конев меня принял через час после прибытия.
— Майор. С возвращением.
— Спасибо, товарищ генерал армии.
— У меня к вам — два дела. Первое — обзор ваших трёх дивизий. Бабкин, Хохлов, Кузьмин. Второе — отдельный вопрос.
— Слушаю.
— Бабкина и Хохлова я в ближайшее время разводить не буду. Бабкин — на правилах работает, мне нужны устойчивые. Хохлов — открылся, благодаря вам. Спасибо.
— Не за что.
— Кузьмин — снимаю. С двадцатого ноября. Назначаю на его место — генерал-майора Свиридова. Свиридов — кадровый, хорошо себя показал в Прохоровке. Я хочу, чтобы вы с ним в декабре поработали — как с Иваньковским в сентябре.
— Согласен.
— Это — первое.
Конев откинулся.
— Второе. Вас спрашивают в Москве.
Я смотрел на него.
— Снова?
— Снова. Не Серебров. Сергеев.
— Один?
— По бумаге — один. Устно — Сергеев и кто-то ещё, кого он не называет. Я думаю — Антонов.
Я молчал.
— Майор.
— Да.
— Я не спрашиваю — что у вас с Антоновым. Я просто передаю.
— Спасибо.
— Не за что. Едете в декабре, с десятого по пятнадцатое. Я отпускаю. Серебров оформит дорожные.
— Так точно.
— И — последнее. Оставайтесь в Киеве на сегодняшний вечер. У меня — небольшой ужин для своих, в честь освобождения. Я хочу — вас пригласить.
— Спасибо, товарищ генерал армии.
— Не за что.
Я вышел.
В коридоре — Зыкин у своего стола.
— Майор.
— Зыкин.
— Долго на этот раз.
— Дело было.
— Понимаю.
Я подсел к его столу.
— Зыкин.
— Да.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что про Большую Луку Коневу сказал.