Я смотрел на карту и думал: Зверев не изменился. Одна и та же схема — лобовая атака, минимальная артподготовка, расчёт на то, что пехота добежит быстрее, чем немцы перезарядят. Иногда это работает. Чаще — нет.
Рябов собрал нас вечером перед атакой.
— Приказ стандартный, — сказал он. — Но я хочу слышать мнения. Ларин?
— Слева от деревни — овраг, — сказал я. — Мелкий, но достаточный, чтобы по нему подойти к немецким траншеям с фланга. Если один взвод уйдёт по оврагу ещё ночью — утром они будут в пятидесяти метрах от левого фланга немецкой обороны. Когда начнётся основная атака — ударят с фланга одновременно.
— Кто пойдёт по оврагу?
— Мой взвод.
— Твой взвод уже делал это под Шелково, — сказал Рябов.
— Потому что умеет.
Лещенко кивнул из своего угла — молча, как всегда.
— Зверев не санкционирует, — сказал Воскобойников.
— Зверев не будет знать, — сказал Рябов. — Я напишу в приказе: взвод Ларина обеспечивает фланговое охранение. Это не ложь — он охраняет фланг изнутри.
Воскобойников смотрел на него.
— Это рискованно для вас.
— Всё рискованно, — сказал Рябов. Его любимый ответ. — Ларин, выходите в два ночи. Основная атака — шесть утра.
Мы выходили в два.
Дёмин шёл рядом. Я взял его специально — он знал ночные марши, у него было то качество, которое я называл про себя «тёмное зрение»: умел замечать изменения в темноте раньше, чем они становились очевидны.
— Дёмин, — сказал я тихо на марше.
— Да.
— Ты предложил идею с овражным подходом.
— Вы развили.
— Нет. Ты предложил — я только оформил. — Пауза. — Говори чаще.
Он шёл молча секунду.
— Я привык, что командиры не спрашивают, — сказал он.
— Я спрашиваю.
— Вижу.
— Тогда говори.
Он кивнул в темноте. Я не видел — почувствовал по тому, как изменилось его дыхание.
Овраг нашли через полчаса. Неглубокий, метра полтора, дно промёрзшее. Идти можно, только тихо — мёрзлая земля звенит под ногами как стекло. Я пустил людей по одному, с интервалом десять метров.
Шли два часа.
В четыре утра вышли на позицию — пятьдесят метров от левого фланга немецких траншей, в густом кустарнике. Легли. Ждали.
Холодно было до такой степени, что это перестало быть неприятностью и стало просто фактом. Минус двадцать восемь — я определил по тому, как прихватывало пальцы даже в рукавицах. Люди лежали молча. Тарасов рядом со мной — он напросился, я не стал отказывать. В нём было много энергии, и лучше было направить её в дело, чем оставить в лагере.
В начале шестого я тихо прошёл по цепочке — проверить.
Кулик лежал у правого края, смотрел в сторону немецких траншей. Нормально. Дёмин — в центре, спокоен. Тарасов — слева, пальцы несут приклад правильно. Хорошо.
Огурцов лежал последним в цепочке.
— Как? — спросил я.
— Холодно, — сказал он шёпотом.
— Терпишь.
— Терплю. — Пауза. — Ларин.
— Да.
— Когда это кончится — я возьму отпуск.
— После войны, — сказал я.
— Именно, — сказал он. — Возьму отпуск и поеду домой. Посмотрю на корову.
— Маруська, — вспомнил я.
— Маруська. Если живая ещё.
— Живая, — сказал я. Не знал — просто сказал.
— Хорошо, — сказал Огурцов. И снова уставился в темноту.
В шесть ровно загрохотали два орудия.
Пятнадцать минут артподготовки — снова. За это время я поднял взвод из кустарника и вывел поближе к траншеям — метров на двадцать пять. Немцы в это время прятались от снарядов, не смотрели.
В шесть пятнадцать — тишина. Три секунды, пока немцы выбирались из укрытий.
Основная атака пошла с востока — я слышал по выстрелам.
— Вперёд, — сказал я.
Мы ударили с фланга.
Двадцать пять метров — это секунды бега. Немцы ещё не успели развернуть пулемёты в нашу сторону, когда мы были уже в траншее.
Траншейный бой — это отдельная работа. Узко, шумно, близко. Граната в один конец, потом идёшь следом. Кулик работал хорошо — методично, без лишнего движения. Тарасов слишком горячился, но энергии хватало на троих. Дёмин — точно, как я и знал.
Огурцов прикрывал выход из траншеи — если кто-то побежит, он остановит.
Левый фланг немецкой обороны рассыпался за двенадцать минут.
Основная атака добила остальное.
Петрово взяли к восьми утра.
Потери нашего батальона — двадцать три человека. Меньше, чем в Шелково. Это было хорошо.
Мой взвод — трое раненых. Один серьёзно: Тарасов, осколок в бедро, сам идти не мог. Убитых не было.