— Ларин.
— Так точно, товарищ маршал.
— Садитесь.
Я сел.
Жуков смотрел. Долго — секунд десять. Это было — его манера. Я знал по той жизни — Жуков смотрел на собеседника так, чтобы — оценить за секунду. В секунды он был — точен.
— Ларин. Я вас читал.
— Так точно.
— Три ваших документа за полтора года. Узловая оборона. Глубокая оборона. Послекурский отчёт. Все три — мне понравились.
— Спасибо, товарищ маршал.
— Не за что. У меня — три вопроса.
— Слушаю.
— Первый. У вас в одной из записок — фраза: «Командир, который думает с позиции противника, выглядит так, как будто ничего особенного не делает». Откуда это?
— Из практики.
— Чьей практики?
— Моей.
— Долго длилась практика?
— Вся война.
— Это — два с половиной года.
— Два с половиной года.
— И вам — двадцать три по документам.
— Двадцать три.
— Майор.
— Да.
— Я не буду спрашивать дальше про возраст. Это — Серебров мне сказал. Я уважаю просьбу Зуева.
— Спасибо.
— Не за что. Второй вопрос.
Жуков подвинулся к столу.
— У вас в послекурском отчёте — наблюдение про «остывание метода без носителя». Это — серьёзная вещь. Что вы предлагаете делать после войны?
Я думал.
— Товарищ маршал. Я думал об этом. Метод — нельзя записать в устав целиком. Он — не схема. Он — способ мышления. Записать можно — направление, частные случаи. Но не — всё. Я думаю — после войны нужно — школа. Не институт, не академия. Школа, где — командиры будут учиться у командиров. Не «преподаватель — слушатель», а «опытный — учащийся».
— Это — нестандартно.
— Это — единственный способ.
Жуков кивнул.
— Третий вопрос.
— Слушаю.
— У меня в Ставке — есть несколько мест, в которых нужны — головы. Не по званию, по голове. Если бы я предложил вам — после войны — пойти в одно из этих мест, как бы ответили?
Я думал.
— Товарищ маршал.
— Да.
— Я — не отвечу сейчас. Скажу — после войны.
— Почему?
— Потому что я сейчас — в работе. Я — не могу думать «после войны», пока война идёт. Это — мой принцип.
Жуков помолчал.
— Майор. Это — правильный принцип.
— Знаю.
— Хорошо. Мы — после войны вернёмся к этому разговору.
— Так точно.
Жуков встал.
— Свободны.
Я тоже встал. Козырнул. Пошёл к двери.
— Ларин.
Я остановился.
— Да, товарищ маршал.
— Один — последний вопрос. Уже не — про работу.
— Слушаю.
— У вас — старшина рядом. Огурцов. Из деревни Кубышево, Алтайский край.
— Так точно.
— Я о нём — тоже читал. В ваших отчётах — он упоминается каждый раз.
— Так точно.
— Это — необычно. Старшина в отчётах майора — в каждом.
— Он — со мной с июня сорок первого.
— Знаю. Хороший человек?
— Лучший.
— Тогда — берегите его.
— Берегу.
— Свободны.
Я вышел.
В коридоре — Огурцов.
— Ну?
— Жуков сказал — берегите его.
— Кого?
— Тебя.
Огурцов посмотрел на меня.
— Жуков обо мне знает?
— Я тебя в отчётах часто упоминаю.
— Не подозревал.
— Не упрёк. Я тебя — упоминаю по делу.
— Знаю.
— А Жуков — заметил.
Огурцов кивнул. Долго. Потом сказал:
— Серёж.
— Да.
— Это — много.
— Знаю.
— Я — буду знать, что меня — Жуков знает.
— Будешь знать.
Помолчали.
— Серёж.
— Да.
— Что Жуков сказал — про работу?
— Что после войны — снова поговорим. Может — в Ставку.
— Это — Москва.
— Москва.
— Ты — согласился?
— Не согласился. Сказал — после войны.
— Это — правильно.
— Знаю.
Декабрь у Конева был — тяжёлый.
Дивизии шли вперёд медленно. У немцев на Правобережье — много укрепленных позиций. Мы их брали — но дорого. Каждую неделю — новые потери. В тетради — росло число.
К концу декабря — я писал в тетрадь по двадцать-тридцать имён в неделю. Не «ближних» — общих. Двадцать девять ближних — те же, после Курска, прибавления не было. Это — благодарность всем, кто живой и в строю.
Тарасов вернулся с командирских курсов в начале декабря. Уже капитан-комбат, второй батальон сто двадцатой. Дёмин ему передавал его роту — теперь Тарасов комбат. Я в Москве заехал — нет, не в Москве, в декабре по дороге заскочил на сутки к Шмыгалёву.