Тарасов был — другой. Курсы его сделали — старше. Он знал теперь не только тактику, но и — штабное. У него прибавилось — спокойствия.
— Капитан.
— Майор.
— Нравится комбат?
— Нравится. Я к Дёмину равняюсь.
— Это — хорошее равнение.
— Знаю.
— Дёмин — уже подполковник?
— Да. Со второй декады декабря.
— Хорошо.
— Хорошо.
Шмыгалёв — генерал-лейтенант. Корнилов — снова в строю, командир полка, чуть тише прежнего. Безуглова место — занял другой полковник, я не запомнил фамилию. Гаранин — в звании полковника.
Все — росли. Кто остался — двигался дальше.
Это была — самая лучшая отдача за два с половиной года.
Тридцать первого декабря я был в штабе фронта.
Конев — уехал в Ставку, ему предписали в Москву. Шестого декабря в Ставке шёл какой-то большой разговор по сорок четвёртому, и Конев был в составе. Дарница — без него. Калюжный — за начальника штаба фронта.
Я попросил у Калюжного — встретить Новый год не в штабе. С Иваньковским, на плацдарме.
Калюжный посмотрел.
— Майор. Конев бы не возражал.
— Он мне разрешил вообще.
— Тогда — езжайте.
— Спасибо.
— Не за что.
Я с Огурцовым выехал в дивизию Иваньковского тридцатого. Прибыл — в десять утра тридцать первого.
Иваньковский встретил.
— Серёжа.
— Иваньковский.
— Ты — на праздник?
— На праздник.
— У меня — будет небольшое. Командиры полков. Несколько комбатов. Я.
— Возьмёшь меня?
— Возьму. Я и Огурцова возьму.
— Тогда — берёшь.
— Беру.
Я вошёл в его штаб. На столе — карта плацдарма. Плацдарм за два месяца — расширился до пятидесяти на тридцать. Был — нормальный фронтовой плацдарм, теперь.
— Иваньковский.
— Да.
— Поздравляю.
— С чем?
— С плацдармом.
— Это — наш.
— Это твой.
Он пожал плечами.
— Без тебя — было бы тяжелее.
— Со мной — было.
Помолчали.
— Серёжа.
— Да.
— Сегодня — Новый год. Я хочу одну вещь сказать тебе.
— Слушаю.
— Я в феврале сорок третьего стоял там, где стояли тысячи дивизий. Я был — обычный полковник, командир обычной дивизии. Сейчас — конец сорок третьего, я — командир гвардейской дивизии с плацдармом на Днепре. За одиннадцать месяцев — это огромная разница.
— Это — тебе спасибо, Иваньковский.
— Это нам всем спасибо. Но — без тебя — я бы дольше шёл.
— Может быть.
— Точно. Я знаю.
Иваньковский протянул мне руку. Я пожал.
В одиннадцать вечера — собрались в его штабной избе.
Стол — большой, накрытый: водка, спирт, хлеб, картошка, сало, селёдка, банка сгущёнки (откуда-то добыли). Нас за столом было восемь — Иваньковский, два командира полка (Лысенков и Сидоров), три комбата, я, Огурцов. И Симонов — командир второго полка, тот самый, с кем мы работали с Хохловым. Иваньковский его пригласил отдельно — Симонов был приглашённый, не свой.
Огурцов сидел рядом со мной. Он — за весь вечер не сказал ни слова, пока мы не подошли к Новому году.
В одиннадцать пятьдесят пять Иваньковский налил всем стопки.
— Товарищи. Через пять минут — сорок четвёртый.
Все подняли стопки.
— За тех, кто дошёл до этого вечера.
Выпили.
Я подумал — за два с половиной года это четвёртый Новый год, который я встречаю на войне. Первый — в декабре сорок первого, в избе под Клином, втроём с Огурцовым и Дёминым. Второй — декабрь сорок второго, в подвале школы в Бекетовке, впятером — Огурцов, Дёмин, Кулик, Тарасов, я. Третий — декабрь сорок третьего, в дивизии Бережного на Курске — нас тогда было трое, я с Огурцовым в комбатовской избе, потому что Бережной был в разъезде.
Сейчас — четвёртый. Восемь человек.
Из тех, что были на первом — Огурцов жив. Дёмин — жив, подполковник, в сто двадцатой.
Из тех, что на втором — Огурцов и Дёмин живы. Тарасов жив, капитан-комбат. Кулик — лежит на сельском кладбище у деревни Ольховка под Малоархангельском.
Ровно в полночь Иваньковский — снова налил.
— Товарищи. С Новым годом.
— С Новым годом!
Выпили.
Огурцов — тихо, мне на ухо:
— Серёж.
— Да.
— Я хочу сказать.
— Слушаю.
Огурцов поднял стопку. Я — тоже.
— Товарищи, — сказал Огурцов громко, чтобы слышали все. — Я скажу один тост.
Все обернулись.
Огурцов был — первый раз за вечер заговоривший. Это был — необычный момент. Старшина за столом гвардейских командиров — обычно молчит. Но здесь — Огурцов был — особый.