Я сидел у стены одной из немецких траншей и записывал в тетрадь.
Не имена убитых — в этот раз было что-то другое. Я записывал схему атаки: как шли по оврагу, как выходили на позицию, что сработало, что можно было сделать быстрее. Это тоже стало привычкой — разбирать каждый бой сразу, пока свежо.
Дёмин подошёл, сел рядом.
— Записываете?
— Записываю.
— Зачем?
— Потому что то, что не записано — не существует, — сказал я. Зуевская фраза. Она сидела во мне крепко.
Дёмин смотрел на тетрадь.
— Это схема атаки?
— Да. Что работало, что нет.
— Тарасов вошёл в траншею раньше, чем нужно было, — сказал Дёмин. — Поэтому и осколок.
— Знаю. Это тоже запишу.
— Ему скажете?
— Скажу, когда вернётся из санбата, — сказал я. — Прямо и без лишних слов. Он поймёт.
Дёмин помолчал.
— Ларин.
— Да.
— Вы каждый раз после боя что-нибудь пишете?
— Каждый раз.
— С июня?
— С июня.
— Тетрадей много?
— Три, — сказал я. — Эта — четвёртая начата.
Он смотрел на меня с тем особым выражением, которое я видел у него редко — когда что-то удивляло его по-настоящему.
— Вы очень странный командир, — сказал он.
— Говорили мне, — согласился я.
— Нет, я серьёзно, — сказал он. — Я служу с двадцать восьмого года. Много командиров видел. Вы — другой.
— Чем?
— Вы думаете о людях как об инструменте, — сказал он. — Но при этом — не как о расходнике. Это редко совмещается.
Я посмотрел на него.
— Продолжай, — сказал я.
— Большинство командиров либо думают о людях как о расходнике — тогда они эффективны, но цена высокая. Либо думают о людях как о ценности — тогда они добрые, но часто медлят. Вы — и то, и то. Это странно.
— Это не странно, — сказал я. — Это просто понимание, что плохой инструмент — это убитый человек. Хороший инструмент — живой и умелый. Поэтому выгоднее держать живым.
Дёмин думал.
— Это очень холодное объяснение.
— Холодное, — согласился я. — Но оно ведёт к тому же результату, что и тёплое. А иногда — лучше.
Он молчал долго.
— Ладно, — сказал он наконец. — Принял.
Встал, пошёл к своему отделению.
Я смотрел ему вслед и думал: вот человек, который принимает объяснения, которые ему не нравятся, если они логичны. Это редкость. Дёмин стоил трёх Тарасовых по части мышления — и Тарасова по части действия в бою.
Разные люди. Оба нужны.
Зверев приехал к полудню.
Не ко мне — к Рябову. Я видел из-за угла, как они разговаривали у штабного блиндажа. Зверев говорил, Рябов слушал. Выражение лица у Рябова было такое, каким бывает у человека, который принял удар и стоит прямо не потому что не больно, а потому что решил стоять.
Потом Зверев уехал.
Рябов нашёл меня вечером.
— Он видел мой приказ о «фланговом охранении», — сказал он.
— И?
— Сказал, что это формальное нарушение субординации. Что я должен был согласовать.
— Вы согласовали с командиром батальона.
— Именно это я ему и сказал, — сказал Рябов. — Он сказал: в следующий раз — отстраню.
Я смотрел на него.
— Он может?
— Может, — сказал Рябов. — Если захочет. Пока не захотел — потому что результат хороший. Двадцать три потери против шестидесяти расчётных.
— Следующий раз будет хуже, — сказал я. — Он не отступит.
— Я знаю, — сказал Рябов. — Поэтому предупреждаю.
— Что делать?
Он думал секунду.
— Ничего, — сказал он. — Работать как работаешь. Я прикрою сколько смогу. Когда не смогу — скажу заранее.
— Рябов.
— Да.
— Вы рискуете из-за меня.
— Нет, — сказал он. — Я рискую из-за двадцати трёх потерь вместо шестидесяти. Ты просто способ это сделать.
Я смотрел на него.
— Это холодное объяснение.
— Всегда, — сказал он. — Ложись спать. Завтра рано.
Огурцов нашёл меня, когда я уже почти засыпал.
— Ларин.
— Да.
— Тарасова забрали в санбат. Он спрашивал — долго ли.
— Осколок из мышцы вынут. Недели три, может меньше.
— Он злится.
— На кого?
— На себя, — сказал Огурцов. — Говорит: поторопился.
— Правда поторопился.
— Я ему так и сказал.
— И?
— Он согласился. Потом спросил: Ларин знает? Я говорю — знает. Он говорит: скажите, что исправлюсь. Я говорю: скажу.
Я смотрел в потолок блиндажа.
— Скажи ему: верю.
— Скажу.
Огурцов помолчал.
— Ларин.
— Да.
— Сегодня было хорошо.
— Тарасов в санбате.
— Тарасов живой, — сказал Огурцов. — Это хорошо. Мог не быть.