Я думал.
— Хорошо, — согласился я. — Но в тетради — трое раненых.
— Ты записываешь раненых тоже?
— Записываю.
— Зачем?
— Потому что раненый — это тот, кого не уберёг полностью, — сказал я. — Убитый — не уберёг совсем. Разница есть, но в одну сторону.
Огурцов молчал секунду.
— Ты слишком строг к себе.
— Нет, — сказал я. — В самый раз.
Он ещё помолчал.
— Ларин.
— Да.
— Кулик спрашивал — когда следующее наступление.
— Через неделю, наверное.
— Он говорит: взвод готов.
Я думал секунду.
— Скажи ему — я знаю. И что готов — хорошо. Но пусть помнит: каждый бой — отдельный. Готовность с прошлого не переносится.
Огурцов думал.
— Это умно.
— Это практично, — поправил я.
— Одно и то же, — сказал Огурцов. И ушёл.
Я лежал и думал о Звереве.
Конфликт с ним был неизбежен — я понимал это с первого дня. Не потому что я плохой подчинённый. А потому что есть тип командиров, для которых главное — порядок подчинения, а не результат. Для них правильный приказ, выполненный с большими потерями, лучше, чем неправильный приказ, выполненный с малыми. Потому что первое — это система, второе — самоуправство.
Я не соглашался с этой логикой. И никогда не соглашусь.
Рябов говорил: прикрою сколько смогу. Это было важно. Рябов понимал разницу между системой и результатом — и выбирал результат, прикрывая это системными формулировками. «Фланговое охранение.» Умно.
Но Зверев становился злее.
Я думал: сколько у нас времени до открытого столкновения. Не знал. Но чувствовал — недолго.
Пока Рябов рядом — можно работать.
Когда Рябова не будет рядом — придётся думать иначе.
Эта мысль пришла сама, без предупреждения. Я не понял сначала, откуда она. Потом понял: Рябов сказал вчера — «война, это не про победу, это про то, кем останешься после». Сказал так, как говорят люди, которые думают о себе в прошедшем времени.
Я отогнал эту мысль.
Не потому что боялся думать о плохом — я думал о плохом методично, это часть работы. А потому что сейчас думать об этом было не время. Сейчас — взвод, Зверев, следующая атака.
Тетрадь лежала рядом.
Я открыл, перелистнул. В начале первая запись — «Сорок второй год. Первая неделя.» Потом имена: Захаров. Потом разборы боёв. Потом снова имена: ещё двое из Шелково, которых я записал потом, задним числом.
Сейчас: трое раненых из Петрово. Тарасов, Евсеев, Сомов.
Я закрыл тетрадь.
Шесть имён за две недели. Это меньше, чем если бы действовали по приказу Зверева — я знал это, я считал. Но шесть — это шесть.
Каждое имя — это что-то, что можно было сделать чуть иначе.
Или нет.
Не всегда знаешь.
Именно поэтому и записываешь.
Глава 6
Приказ пришёл в первых числах марта.
Не устный, не через Рябова — официальный, на бумаге, с печатью штаба армии. Лейтенанту Ларину С. И. надлежало явиться в оперативный отдел штаба армии к полковнику Малинину не позднее десятого марта. Причина: «обсуждение тактических вопросов». Это была мягкая формулировка для чего-то, о чём не пишут в приказах прямо.
Рябов держал бумагу в руках и смотрел на неё дольше, чем требовалось для чтения.
— Малинин, — сказал он.
— Да.
— Начальник оперативного отдела штаба армии, — сказал он. — Не разведотдела, не особого. Оперативного.
— Понимаю.
— Это другой уровень, чем раньше.
— Понимаю и это.
Рябов положил бумагу на стол. Посмотрел на меня — с тем выражением, которое бывает у него, когда он думает о чём-то, что ему не вполне нравится, но что он принимает как факт.
— Ты знаешь, откуда это?
— Догадываюсь, — сказал я.
— Шапошников?
Я посмотрел на него.
— Откуда ты знаешь про Шапошникова?
— Говорю же — у меня есть каналы, — сказал Рябов. — Алтунин ездил в Москву в январе. С папкой. Папка — о ком-то из нашего фронта. — Пауза. — Не сложно сложить.
— Сложно, — сказал я. — Большинство не сложили бы.
— Я не большинство, — сказал он просто.
Я смотрел на него. Рябов продолжал меня удивлять — тихо, без театра. Он знал больше, чем показывал, и показывал именно столько, сколько нужно для работы.
— Что тебе от меня нужно? — спросил я.
— Ничего, — сказал он. — Просто говорю: езжай. Говори всё, что думаешь. Малинин умеет слушать — я с ним пересекался однажды. Он не тот, кто ищет ошибки. Он ищет правильное.
— Хорошо.
— И ещё, — сказал он. — Капустин отправил ему документ.
Я остановился.