— Многое объясняет, да.
Он кивнул.
— Пойдём. Огурцов приготовил ужин — в смысле нашёл где-то картошку и сварил. Это событие.
Я почти улыбнулся.
— Откуда картошка?
— Не спрашивай.
— Огурцов — хозяйственный человек.
— Огурцов — необходимый человек, — поправил Рябов. — Это разница.
Мы зашли в блиндаж.
Огурцов сидел у печки, помешивал в котелке. Увидел меня — кивнул.
— Вернулся.
— Вернулся.
— Как там?
— Нормально.
— Тебя не арестовали.
— Нет.
— Уже хорошо, — сказал он. — Садись. Картошка готова.
Я сел. Рябов сел рядом. Огурцов разложил по мискам — ровно, по-хозяйски.
— Огурцов, — сказал Рябов.
— Да.
— Откуда картошка?
— Нашёл, — сказал Огурцов.
— Где нашёл?
— В земле, — сказал Огурцов. — Она там обычно и бывает.
Рябов посмотрел на него секунду. Потом — первый раз за долгое время — засмеялся. По-настоящему, без натуги.
Я смотрел на него и думал: вот живой человек. Когда он смеётся — это хорошо. Это значит, что ещё не сломался.
— Ларин, — сказал Огурцов, пока мы ели.
— Да.
— Там что-нибудь важное было?
— Важное.
— Хорошее или плохое?
— Хорошее.
Он кивнул.
— Тогда ладно.
Мы ели молча. Картошка была хорошая — рассыпчатая, горячая. В блиндаже тепло. Снаружи мороз и Ржев.
Здесь — три человека и картошка.
Это тоже что-то значило.
Утром следующего дня Рябов вызвал меня.
— Читай, — сказал он. Протянул бумагу.
Я читал. Приказ по армии — стандартный, короткий. В конце: «Лейтенанту Ларину Сергею Ивановичу присвоить внеочередное воинское звание старший лейтенант.»
Я перечитал.
— Малинин, — сказал я.
— Малинин, — подтвердил Рябов.
— Быстро.
— Он сказал — «обсуждение тактических вопросов». Это значит, что решение было принято до разговора, — сказал Рябов. — Разговор был проверкой. Ты прошёл.
Я думал секунду.
— Это ты мне сейчас говоришь, чтобы я не думал, что сам заработал.
— Нет, — сказал Рябов. — Я говорю, чтобы ты понимал механику. Ты заработал — просто механика другая, чем кажется. Не один разговор, а год работы, который этот разговор подтвердил.
Он посмотрел на мои петлицы.
— Правильно, — сказал он.
— Как носить правильно? — спросил я. Его же вопрос, прокси.
— Как будто это не удивительно, — сказал он.
Это было то, что я хотел услышать.
— Ты это придумал сам?
— Нет, — сказал он. — Мне так говорили. Давно. Хорошие слова не устаревают.
Вечером Огурцов нашёл меня у выхода из блиндажа.
— Слышал, — сказал он.
— Откуда?
— Старшина сказал. Старшины всегда знают первыми.
— Хорошо.
— Поздравляю, — сказал он.
— Спасибо.
Мы помолчали.
— Ларин, — сказал он.
— Да.
— Заслужил.
Одно слово. Огурцов никогда не тратил слов больше, чем нужно. Одно слово — значит, одно слово. Именно столько и нужно.
— Спасибо, Семён, — сказал я.
Он кивнул. Ушёл.
Я стоял у входа в блиндаж и смотрел на мороз.
Старший лейтенант. Это была середина пути — не ефрейтор, не капитан. Середина. Позади — семь месяцев первого тома, три месяца второго. Впереди — семнадцать месяцев, если считать до мая сорок четвёртого.
Я начал считать не от начала, а от конца. Это помогало держать ориентир.
Семнадцать месяцев.
Хватит.
Глава 7
Доклад я писал три недели.
Не потому что не знал, что писать — знал с первого дня. Но каждый раз, когда садился, понимал: то, что легко в голове, на бумаге требует другого. В голове это была система — живая, связная, с переходами. На бумаге нужно было разобрать её на части и описать каждую часть так, чтобы человек, который никогда не думал именно так, понял.
Это другая работа.
Я писал вечерами — после того, как заканчивалось дневное. Огурцов видел, как я пишу, и не мешал. Иногда садился рядом и молчал — это было его способом сказать «я здесь, если нужно». Обычно не было нужно, но я ценил.
Рябов один раз заглянул через плечо.
— Много, — сказал он.
— Двенадцать страниц пока.
— Хватит?
— Малинин просил десять-пятнадцать.
— Тогда в норме.
Он ушёл. Больше не спрашивал.
Доклад я отправил через Рябова двадцать восьмого марта.
Рябов взял конверт, положил в планшет.
— Сам отвезёшь?
— Думал — ты передашь через связного.
— Лучше сам, — сказал он. — Малинин читает по-другому, когда знает, что автор рядом. Можно спросить сразу.