Я читал.
Малинин писал: доклад получен, прочитан дважды. Схема передана в оперативный отдел Генштаба — не как предложение, как материал для изучения. Это разница: предложение можно отклонить, материал изучают. Дополнительных действий от Ларина не требуется.
Последняя строчка: «Продолжайте работать. Это важнее документов.»
Я сложил записку, убрал в карман.
— Что пишет? — спросил Рябов.
— Что схема в Генштабе.
Рябов кивнул — ровно, без удивления.
— Ожидаемо.
— Ожидал?
— Малинин не тратит время на вещи, которые не идут дальше него, — сказал Рябов. — Если взял — значит, пошло.
— Ты снова знаешь про Малинина больше, чем говоришь.
— Снова, — согласился он.
Я смотрел на него.
— Рябов. Откуда у тебя все эти каналы?
Он думал секунду. Потом сказал — как будто решил что-то для себя:
— Я служу с двадцать четвёртого года. Восемнадцать лет. За это время люди, с которыми служил, поднялись. Некоторые — высоко. Я держу с ними связь. Не потому что нужно что-то — просто держу. Это потом оказывается полезным.
— Это умно.
— Это естественно, — поправил он. — Умно — это когда специально. Я не специально. Просто — люди.
Я думал о Капустине, о Сереброве, о Зуеве. О том, как они писали документы не потому что так положено, а потому что так правильно. Рябов делал то же самое — только через людей, а не через бумаги.
Разные методы, одна идея.
Огурцов был ранен в апреле.
Не тяжело — пуля вскользь по предплечью, глубокая царапина по меркам войны. Но крови было много, и его отправили в санбат на несколько дней.
Я пришёл на следующий день.
Санбат располагался в трёх километрах от позиций — большая изба, набитая до отказа. Огурцов лежал в углу, рука перебинтована, смотрел в потолок.
— Живой, — сказал я, садясь рядом.
— Живой, — сказал он. — Неудобно.
— Рука болит?
— Не особо. Неудобно лежать без дела.
— Несколько дней.
— Знаю. — Пауза. — Ларин.
— Да.
— Что там в батальоне?
— Нормально. Дёмин справляется.
— Дёмин хороший, — сказал Огурцов. — Я не сразу понял.
— Я сразу понял.
— Ты всегда сразу понимаешь.
— Не всегда, — сказал я.
— Часто, — поправил он. — Ладно. — Помолчал. — Ларин.
— Да.
— Схема в Генштабе — ты доволен?
— Рябов рассказал?
— Рябов сказал коротко. Остальное — Дёмин.
— Доволен, — сказал я.
— Почему коротко?
— Потому что доволен именно этим — что схема работает. Остальное несущественно.
Огурцов смотрел в потолок.
— Я думал о тебе ночью, — сказал он.
— О чём думал?
— О том, что ты делаешь всё это — схемы, доклады, документы — и не просишь ничего взамен.
— Взамен получаю звание и продвижение.
— Это не то, что ты ищешь, — сказал он. — Это побочный продукт. Ты ищешь что-то другое.
Я смотрел на него.
— Что ищу?
Он думал долго.
— Не знаю как назвать, — сказал он. — Что-то вроде — чтобы всё это имело смысл. Чтобы было меньше того, что в твоей тетради. — Пауза. — Это правда?
Я молчал секунду.
— Правда, — сказал я.
— Тогда понятно, — сказал он. И замолчал.
Мы сидели молча несколько минут. В санбате кашляли, разговаривали — обычные звуки того места, где люди выздоравливают.
— Огурцов, — сказал я.
— Да.
— Когда вернёшься — поговорим про Тарасова.
— Что с ним?
— Он вернулся из санбата три дня назад. Хочу его послушать — как думает после ранения.
— После ранения думают по-другому?
— Иногда, — сказал я. — Некоторые становятся осторожнее. Некоторые — наоборот. Важно понять.
— Тарасов станет осторожнее, — сказал Огурцов уверенно.
— Почему думаешь?
— Потому что он злится на себя, — сказал Огурцов. — Кто злится на себя — учится. Кто злится на других — нет.
Я смотрел на него.
— Это глубокое наблюдение.
— Жизненное, — поправил он. — Я жил долго.
— Двадцать четыре года — не очень долго.
— На войне — долго, — сказал он. И это было правдой.
Рябов сказал мне про схему ещё раз — не про Генштаб, про другое — в конце апреля, за ужином.
Мы были вдвоём. Огурцов вернулся из санбата, но сегодня его не было — пошёл к Кулику разобраться с каким-то хозяйственным вопросом.
— Ларин, — сказал Рябов.
— Да.
— Из Генштаба пришёл запрос в штаб армии. Про автора схемы.
Я поднял взгляд.
— Что за запрос?
— Малинин написал мне. — Рябов говорил ровно, как говорят, когда передают факты. — Генштаб хочет знать: кто конкретный автор. Малинин ответил: старший лейтенант Ларин, первый батальон, такой-то полк. — Пауза. — Это важно.