— Почему?
— Потому что раньше они знали только, что есть схема. Теперь — знают, что есть человек, — сказал Рябов. — Это разные вещи.
Я думал.
— Ты говорил: схема живёт отдельно от человека.
— Говорил, — согласился он. — Но теперь они снова вместе. Это не плохо. Это следующий шаг.
— Следующий шаг — что?
— Не знаю, — сказал Рябов. — Но когда в Генштабе спрашивают «кто автор» — значит, не просто изучают. Значит — думают применять шире и хотят знать, к кому обращаться.
— Или хотят знать, кого хвалить или ругать.
— Тоже вариант, — согласился он. — Но скорее — первое.
Мы помолчали.
— Рябов, — сказал я.
— Да.
— Ты всё это мне рассказываешь. Не обязан — мог бы молчать.
— Мог.
— Почему рассказываешь?
Он смотрел на меня. Долго, как смотрят, когда формулируют что-то, что давно думали, но не говорили.
— Потому что ты должен понимать, что происходит вокруг тебя, — сказал он. — Не только в бою — вообще. Человек, который не понимает контекст, делает ошибки. Ты умеешь думать — дай тебе контекст, думай правильно.
— Это звучит как забота.
— Это звучит как практика, — поправил он. — Хороший инструмент должен понимать, в каком механизме работает.
Я посмотрел на него.
— Ты опять используешь метафору про инструмент.
— Ты сам её придумал, — напомнил он.
— Придумал.
— Хорошая метафора, — сказал он. — Честная.
Мы помолчали ещё.
— Рябов, — сказал я.
— Да.
— Ты думаешь о том, что будет потом?
— Потом — это после войны?
— Да.
Он смотрел в миску. Долго.
— Думаю, — сказал он наконец. — Иногда. — Пауза. — Честно — реже, чем должен бы.
— Почему?
— Потому что потом — далеко, — сказал он. — А сейчас — вот это. — Он кивнул в сторону — туда, где Ржев, где траншеи, где утром снова что-нибудь начнётся. — Сейчас важнее.
— Но думаешь.
— Думаю, — сказал он. — Что хочу, чтобы было тихо. Совсем тихо. Без приказов, без карт, без Зверева. — Пауза. — Просто тихо.
Это было больше, чем он обычно говорил о себе. Я понял: он позволил это — один раз, вечером, когда никого нет вокруг.
— Будет, — сказал я.
— Знаешь?
— Думаю.
— Ты снова говоришь «думаю», когда знаешь, — сказал он.
Я посмотрел на него.
— Рябов.
— Да.
— Ты говоришь как Огурцов.
— Огурцов умный, — сказал он. — Зря ты его недооцениваешь.
— Я не недооцениваю.
— Тогда хорошо.
Он встал, забрал миску. Уходя, сказал:
— Ларин.
— Да.
— Схема в Генштабе. Это хорошо. Но не отвлекайся. Завтра снова наступление.
— Знаю.
— Хорошо, что знаешь.
Он ушёл.
Я сидел один. Думал про схему в Генштабе — про то, как она расходится по армии, как её применяют люди, которые не знают откуда. Думал про Малинина, про Алтунина, про Шапошникова где-то в Москве.
Думал про Рябова — про то, что он хочет тихо. Просто тихо. Это было человеческое желание, простое и правильное.
Я тоже хотел тихо.
Когда-нибудь.
Семнадцать месяцев.
Глава 8
Тарасов вернулся из санбата в конце апреля.
Я увидел его утром — стоял у блиндажа, разговаривал с Куликом. Нога работала нормально, шёл без хромоты. Но что-то изменилось — не во внешности, в осанке. Что-то стало тише.
Я подошёл.
— Тарасов.
— Товарищ старший лейтенант.
— Как нога?
— Нормально. Зажило.
Я смотрел на него секунду.
— Кулик, — сказал я. — Отойди.
Кулик отошёл. Я смотрел на Тарасова. Он смотрел на меня — без вызова, без той горячей энергии, которая всегда была в нём ближе к поверхности, чем нужно.
— Огурцов говорил мне, что ты злишься на себя, — сказал я.
— Говорил.
— Что решил?
— Что поторопился, — сказал он. — Что буду медленнее.
— Медленнее — это не точное слово, — сказал я. — Точное — внимательнее к моменту. Ты шёл правильно, темп правильный. Но вошёл в траншею раньше, чем я сказал. На три секунды раньше.
— Знаю.
— Три секунды — это осколок.
— Знаю, — повторил он.
— Хорошо, что знаешь, — сказал я. — Это значит — в следующий раз будешь ждать три секунды.
Он смотрел на меня.
— Вы не ругаетесь.
— Незачем, — сказал я. — Ты всё уже сделал за меня. — Пауза. — Рад, что вернулся.
Это последнее я сказал просто, без театра. Он принял так же.