— Говорили про Клаузевица.
— И про другое.
— Что другое?
— Военную историю. Гражданскую войну. Опыт Первой мировой — там было много про позиционную оборону и её уязвимости.
— В воронежской библиотеке.
— В воронежской.
Кратов смотрел на меня. Пауза была длиннее обычной.
— Ларин, — сказал он наконец.
— Да.
— Я хочу сказать вам кое-что прямо. Не для протокола.
— Слушаю.
— Я не думаю, что вы враг, — сказал он. Спокойно, как говорят факты. — Враги так не воюют. Враги делают тихо и уходят. Вы делаете шумно и остаётесь.
— Спасибо.
— Это не похвала, — сказал он. — Это наблюдение. — Пауза. — Но я думаю, что ваша биография неполна. Что за ней есть что-то, чего вы не говорите. Не потому что оно плохое — потому что оно необъяснимое.
Я смотрел на него.
— И что вы с этим делаете?
— Пока — жду, — сказал он. — Проверяю. — Ещё одна пауза. — Но долго ждать не могу. У нас не принято долго ждать с необъяснимым.
— Я понимаю, — сказал я.
— Понимаете, — повторил он. Как будто это тоже была часть ненормальности: человек с семью классами понимает логику системы, не злясь и не пугаясь. — Это тоже странно.
— Что именно?
— Что вы не боитесь меня.
Я думал секунду.
— Я боюсь, — сказал я. — Просто не показываю.
— Это не одно и то же.
— Не одно, — согласился я.
— Зачем не показываете?
— Потому что страх не меняет того, что есть, — сказал я. — Я говорю правду. Если страх это не изменит — зачем его показывать.
Кратов смотрел на меня долго.
— Вы говорите это очень спокойно.
— Я стараюсь говорить спокойно.
— Это тоже навык.
— Это привычка.
— Откуда?
— Из работы, — сказал я. — На заводе нельзя было горячиться — литейный цех, горячий металл. Кто горячился — ошибался. Ошибка в литейном цехе — это ожог или хуже.
Это было правдой — я добавил её сейчас, не придумал заранее. Легенда иногда давала новые ветки сама.
Кратов слушал.
— Литейный цех, — сказал он. — Это не то же самое, что допрос в особом отделе.
— Нет, — согласился я. — Но принцип тот же: спокойный человек думает лучше напуганного.
— Вы думаете о допросе как о задаче?
— Как о разговоре, — поправил я. — Задача — у вас. У меня — ответить правду.
Долгая пауза.
— Хорошо, — сказал Кратов наконец. Взял ручку. — Вернёмся к документу. Страница восемь. Там вы описываете принцип «строить оборону от логики атакующего». Откуда этот принцип?
— Из той же логики, — сказал я. — Если я знаю, куда хочет попасть атакующий и какой путь он считает безопасным, — я знаю, где его ждать.
— Это описано в каком-нибудь военном источнике?
— Это описано у Клаузевица косвенно — через понятие о «центре тяжести» противника. Я применил к обороне.
— Вы интерпретировали Клаузевица применительно к конкретной тактической задаче.
— Да.
— На уровне, который требует военного образования.
— Или внимательного чтения, — сказал я.
— Внимательного чтения Клаузевица в семнадцать лет.
— В шестнадцать начал, — сказал я. — В семнадцать уже второй раз читал.
— В шестнадцать. В Воронеже.
— В Воронеже.
Кратов писал. Я ждал.
Ещё полчаса — про минные поля, про Клин, про ночную разведку перед Шелково. Я отвечал ровно, без торопливости. На каждый вопрос — конкретный ответ. Не короткий и не длинный. Ровно столько, сколько нужно.
В конце Кратов закрыл папку.
— Пока достаточно, — сказал он.
— Пока, — заметил я.
Он посмотрел на меня.
— Да. Пока. — Встал. — Ларин.
— Да.
— Ваш доклад Малинину. Он пошёл дальше, чем вы думаете.
— Знаю.
— Откуда?
— Малинин написал мне об этом.
Кратов смотрел на меня.
— Малинин написал вам лично.
— Записку.
— Полковник оперативного отдела штаба армии написал личную записку старшему лейтенанту из батальонной разведки.
— Да.
— Это нестандартно.
— Да.
— Вас это не удивляет?
— Удивляет, — сказал я. — Но это произошло, значит, у Малинина были основания.
Кратов помолчал.
— Ларин. Я скажу вам ещё одну вещь не для протокола.
— Слушаю.
— Когда люди на высоких уровнях начинают замечать человека — это и защита, и риск одновременно. Защита — потому что просто так тронуть нельзя. Риск — потому что ожидания растут. Если не оправдать — падение больше.
— Понимаю.