— Понимаете, — снова повторил он с той же интонацией. — Ладно. — Взял папку, встал. — До следующего раза.
Он ушёл.
Рябов ждал у блиндажа.
— Как? — спросил он.
— Три часа, — сказал я. — Про доклад. Про метод мышления. Про Клаузевица.
— Нашёл что-нибудь конкретное?
— Нет. Нашёл уязвимость в логике — что уровень мышления не соответствует биографии. Но конкретного — нет.
— Значит, опять уйдёт ни с чем.
— Уйдёт, — согласился я. — Но теперь он знает, куда смотреть. — Пауза. — Рябов.
— Да.
— Он сказал: люди на высоких уровнях — и защита, и риск.
— Правильно сказал, — кивнул Рябов. — Кратов умный. Его проблема в другом.
— В чём?
— Он ищет то, что понимает, — сказал Рябов. — А ты — то, чего он не понимает. — Пауза. — Малинин написал тебе записку?
— Написал.
— Про канал?
— Про это тоже.
— Я знаю про канал, — сказал Рябов. — Малинин мне сказал сам. — Он смотрел на меня. — Ты не удивлён?
— Нет, — сказал я. — Ты говорил, что знаешь многих. Малинин — один из них.
— Один из, — подтвердил Рябов. — Мы пересекались в тридцать восьмом. — Помолчал. — Если Кратов придавит сильнее — используй канал. Не жди, пока станет плохо. Раньше.
— Хорошо.
— Обещаешь?
Я смотрел на него. Рябов редко просил обещаний — он считал, что взрослые люди либо делают, либо нет, и слово тут ничего не добавляет. Если просит — значит, важно.
— Обещаю, — сказал я.
Он кивнул.
Вечером я нашёл Дёмина.
Он сидел один, чистил карабин. Это была его привычка после трудных дней — разобрать оружие, почистить, собрать. Медитация.
— Дёмин, — сказал я.
— Да.
— Кратов был сегодня.
— Видел, — сказал он. — Не слышал.
— Он нашёл уязвимость в моей легенде.
Дёмин поднял взгляд.
— Какую?
— Уровень мышления не соответствует биографии, — сказал я. — Это стало видно через доклад Малинину.
— Он прочитал доклад?
— Нет. Знает, что существует.
Дёмин думал.
— Это опасно?
— Потенциально, — сказал я. — Но конкретного у него нет. Пока.
— Пока, — повторил Дёмин. — Он вернётся.
— Вернётся.
Дёмин смотрел на карабин.
— Ларин.
— Да.
— Почему вы мне это говорите?
Я думал секунду.
— Потому что ты уже знаешь про схему, — сказал я. — И потому что ты умеешь молчать. И потому что если Кратов начнёт расспрашивать людей — тебя в том числе — лучше, чтобы ты знал контекст.
— Понятно, — сказал он. — Что говорить, если спросит?
— Правду, — сказал я. — Что я хороший командир, что думаю нестандартно, что объясняешь это боевым опытом. Больше ничего. Если задаст вопрос, на который не знаешь ответа — скажи, что не знаешь.
— Это работает?
— Лучше, чем выдумывать.
Дёмин кивнул.
— Ларин.
— Да.
— Вы не объясняете мне, кто вы. Только что делать, если спросят.
— Да, — согласился я.
— Это правильно?
— Это безопаснее для тебя, — сказал я. — Если не знаешь — нечего рассказать.
Он смотрел на меня долго.
— Хорошо, — сказал он. — Принял.
Вернулся к карабину.
Огурцов нашёл меня ночью.
Я сидел у печки, писал в тетрадь — не имена, разбор сегодняшнего допроса. Где я мог ответить точнее, где уязвимое место в легенде, что нужно держать в голове на следующий раз.
Огурцов сел рядом. Молча.
Я писал ещё минуты три. Потом закрыл тетрадь.
— Семён.
— Да.
— Что хочешь сказать?
— Ничего конкретного, — сказал он. — Просто сижу.
— Просто сидишь.
— Да. — Пауза. — После Кратова ты всегда долго сидишь один. Я решил — посижу рядом. Это, наверное, лучше.
Я смотрел на него.
— Ты решил это сам.
— Сам.
— Почему?
— Потому что один — хуже, чем с кем-то, — сказал он. — Мы это уже обсуждали. Давно.
Это было правдой — мы говорили об этом в первые дни, когда он шёл со мной на засаду к мотоциклу. «Один — хуже, чем двое.» С тех пор прошло почти два года.
— Помнишь тот разговор? — спросил я.
— Помню, — сказал он. — Белоруссия, июнь. Засада на мотоцикл у реки.
— Давно.
— Давно, — согласился он. — Но некоторые вещи помнишь.
Мы сидели молча.
— Огурцов, — сказал я.
— Да.
— Кратов сказал мне кое-что умное сегодня.
— Что?
— Что когда высокие люди замечают человека — это и защита, и риск.
Огурцов думал.
— Умно.
— Умно, — согласился я.
— Ты думаешь про риск или про защиту?
— Про оба, — сказал я. — Они не отдельные.