— Что сейчас важнее?
— Работать, — сказал я. — Остальное — не в моих руках.
— Ты всегда это говоришь.
— Потому что это правда.
Огурцов смотрел на огонь.
— Ларин.
— Да.
— Я думал сегодня. Пока ты был у Кратова.
— О чём?
— О том, что ты ищешь, — сказал он. — Мы говорили об этом. Что ты ищешь чтобы всё имело смысл.
— Говорили.
— Я думал: а если не найдёшь?
Я смотрел на него.
— Что значит не найдёшь?
— Ну. Пройдёт война. Всё закончится. А смысла нет, — сказал он просто. — Что тогда?
Это был вопрос, который я не задавал себе. Не потому что боялся ответа — просто он не возникал в том виде, в котором Огурцов его сформулировал.
— Я думаю, что смысл — не то, что находишь в конце, — сказал я медленно. — Это то, что делаешь по дороге.
— Объясни.
— Сорок один человек в тетради, — сказал я. — Это сорок один раз, когда не уберёг. Но за каждым — сколько-то раз, когда уберёг. Я не считаю тех, кто живой. Только мёртвых.
— Почему?
— Потому что живые — они живые, им не нужен мой учёт, — сказал я. — А мёртвые — нужен.
— Это тяжело — держать только мёртвых.
— Тяжело, — согласился я. — Но если держать обоих — смысл виден. Много раз уберёг, иногда не смог. Это и есть работа.
Огурцов думал долго.
— А Рябов? — сказал он наконец.
— Что — Рябов?
— Его в тетради нет. Ты говорил.
— Нет.
— А он есть.
— Есть, — согласился я.
— Тогда смысл — неполный.
Я смотрел на него.
— Огурцов.
— Да.
— Ты стал говорить умнее.
— Война развивает, — сказал он без иронии. Это было моё же слово, из разговора с Кратовым. Он не слышал — просто сказал то же самое.
— Да, — согласился я. — Развивает.
Мы помолчали ещё.
— Ларин.
— Да.
— Спи. Завтра рано.
— Знаю.
— Ляг.
Я лёг. Огурцов сидел ещё немного — я слышал, как он шевелится, потом встаёт, потом закрывает дверь.
Лежал и думал про Кратова.
Он нашёл правильное место — уровень мышления как несоответствие. Это было точнее, чем немецкий язык, точнее, чем тактические схемы. Потому что язык можно выучить, схемы можно изучить. Способ думать — нельзя. Он либо есть, либо нет.
У меня был. Откуда — Кратов знал, что не понимает. Но чувствовал, что это важно.
Он умный человек. Жаль, что стоит поперёк.
Впрочем — он делал свою работу. Я делал свою. Просто наши работы не совпадали.
Семнадцать месяцев впереди. Кратов — часть этих месяцев. Малинин — часть. Рябов — часть, хотя об этом я ещё не знал.
Я закрыл глаза.
Глава 9
Харьков сдали в двадцать пятых числах мая.
Я узнал об этом не из официального приказа — из разговоров. Связные привозили не только бумаги, но и слухи, и слухи обычно опережали бумаги на сутки-двое. Потом пришёл приказ — и слухи стали фактом.
Батальон получил приказ на отход в тот же день. Рябов собрал командиров в пять утра — коротко, без лишних слов. Направление — восток, темп — максимальный, но организованно. Немцы шли быстро, и если позволить им обогнать — из отхода получится окружение.
— Арьергард — Ларин, — сказал Рябов.
— Принято.
— Удерживать позиции достаточно, чтобы основные силы вышли. Не больше.
— Понял.
— Не геройствуй.
— Не геройствую.
Рябов посмотрел на меня с тем выражением, которое означало: верю, но говорю на всякий случай.
Арьергардный бой — это особая работа. Не наступление, не оборона в обычном смысле. Это театр: нужно выглядеть достаточно опасным, чтобы противник не рвался вперёд, но не настолько опасным, чтобы он собрался с силами и ударил по-настоящему. Задержать — и уйти. Задержать — и уйти. Снова и снова.
Первый рубеж я держал у лесополосы к западу от дороги. Немцы вышли на нас в начале десятого — разведка боем, щупали. Я дал им пройти двести метров в открытое поле, потом — короткий удар, отход. Они остановились, ждали поддержки. Это дало нам сорок минут.
Второй рубеж — у реки. Там было хуже: река мелкая, брод очевидный, немцы могли обойти. Дёмин предложил поставить пулемёт выше по течению — там, где берег крутой и брод невозможен. Тогда единственный путь — через нас. Я согласился. Это дало ещё двадцать минут.
Третий рубеж — уже когда основные силы батальона были в безопасности. Здесь я позволил себе меньше осторожности: ударили жёстко, с двух сторон, немцы залегли и вызвали артиллерию. Мы ушли до первого разрыва.
Рябов встретил нас на выходе.
— Потери? — спросил он.
— Четверо, — сказал я. — Двое убитых, двое раненых. Идут сами.