— Ты говорил: это следующий шаг.
— Говорил, — подтвердил он. — И вот он.
Я лежал и смотрел в потолок.
— Рябов.
— Да.
— Что за этим шагом?
— Не знаю, — сказал он. — Но когда в Генштабе спрашивают «кто» — обычно это не из любопытства.
— Василевский?
Рябов помолчал секунду.
— Возможно. Или кто-то рядом с ним. — Пауза. — Когда придёт время — придёт. Сейчас — работай.
— Работаю.
— Знаю, — сказал он. — Спи.
Он встал, ушёл.
Я лежал ещё долго — не мог уснуть. Думал про Генштаб, про запрос. Про Шапошникова, который прочитал папку в январе и сказал «присматривайте». Про Малинина, который поддержал представление и написал лично. Про Алтунина, который ездил в Москву с папкой.
Цепочка была длинная и разветвлённая. Каждый в ней делал своё: Капустин писал, Серебров наблюдал, Зуев фиксировал, Рудаков представлял, Малинин поддерживал, Алтунин систематизировал. И где-то наверху — Шапошников читал. Теперь Генштаб спрашивал имя.
Я не строил эту цепочку. Она выросла сама — из того, что я делал, и из того, что другие люди считали нужным записать.
Зуев был бы доволен.
Я подумал о нём — о незаконченной фразе в последнем блокноте. «Считаю необходимым обратить особое внимание на то, что данный человек…» Что он хотел написать? Я думал об этом иногда — не часто, но возвращался. Может, то же, что сказал вслух накануне гибели. Может — точнее, конкретнее. Может — что-то, что я сам не мог бы сформулировать про себя.
Не узнаю.
Блокноты были у Малинина. Или в Генштабе. Или у Алтунина. Или потерялись в общем потоке бумаг, в котором тонет большинство документов войны.
Но они существовали — Зуев написал. Значит, они есть. Где-то.
Я закрыл глаза.
Капитан. Двадцать семь имён. Генштаб знает имя.
Семнадцать месяцев впереди — нет, уже меньше. Четырнадцать, если считать до мая сорок четвёртого.
Я начал считать от конца давно — это помогало держать ориентир. Не «сколько уже прошло», а «сколько осталось». Разные вопросы, разные ответы.
Четырнадцать.
Хватит.
Утром я нашёл Дёмина у позиций — он проверял сектор обстрела с нового пулемётного гнезда, которое они с Куликом оборудовали накануне. Это была его инициатива, я не приказывал. Он просто посмотрел на рельеф, увидел уязвимость и устранил её.
— Дёмин, — сказал я.
— Да.
— Хорошая позиция.
— Видно триста метров, — сказал он. — Слева болото — с той стороны не зайдут. Справа — перелесок, там пулемёт перекрывает опушку. Если придут в лоб — встретим нормально.
— Давно думал?
— Со вчерашнего вечера. Смотрел на карту перед сном — увидел, что мы открыты с юго-востока.
— Почему не сказал вчера?
— Вы получили капитана, — сказал он. — Решил — утром.
Я посмотрел на него. В этом был весь Дёмин: человек, который понимает контекст и умеет выбирать момент. Важная тактическая информация — да, важная. Но не настолько срочная, чтобы перебивать другое. Это редкое умение — знать, когда говорить, а когда подождать до утра.
— Правильно решил, — сказал я.
— Я так думал, — сказал он.
Мы стояли у пулемётного гнезда и смотрели на поле. Июльское утро, жаркое уже с восьми, над полем дрожало марево. Красивое — если не думать о том, что за маревом.
— Дёмин, — сказал я.
— Да.
— Я хочу сказать тебе кое-что.
— Слушаю.
— Когда Рябова не станет — мне понадобится кто-то, на кого можно опереться в батальоне. Не официально — по делу. Ты понимаешь разницу.
Дёмин смотрел на меня. Долго — так, как смотрят, когда обдумывают сразу несколько вещей одновременно.
— Понимаю, — сказал он. — Но вы сказали «когда Рябова не станет». Он что — уходит?
— Не знаю, — сказал я честно. — Война длинная. Я просто думаю вперёд.
— Думаете вперёд, — повторил он. Потом добавил: — Хорошо. Я буду.
Это было принято так, как Дёмин принимал всё важное: без лишних слов, без уточнений, без вопросов о деталях. Сказано — значит, сделано. Этому человеку было пятьдесят восемь слов от начала разговора до конца, и в них уместилось всё необходимое.
Я ценил это.
Тарасов нашёл меня после обеда.
Он шёл осторожно — не потому что хромал, нога давно зажила. Просто в нём появилась эта осторожность как черта движения: чуть медленнее, чуть внимательнее к пространству вокруг. Осколок в Петрово изменил его именно так — не сломал, отточил.
— Товарищ капитан, — сказал он.
— Тарасов.