Второе: самородок исключительного масштаба. Бывает, но редко. И самородки обычно имеют одну-две сильные стороны, а не дюжину.
Третье: что-то третье, чего Шапошников не мог сформулировать.
Именно это третье и написал бы Зуев.
Маршал закрыл папку. Позвал адъютанта.
— Уберите.
Адъютант взял папку.
— И скажите Кратову, — добавил Шапошников, — что материалы по лейтенанту Ларину — приоритет. Не срочно. Но приоритет.
— Слушаюсь.
Адъютант ушёл.
Шапошников взял телефон.
Малинин поднял трубку на третьем гудке.
— Малинин.
— Это Шапошников. Ты помнишь разговор с лейтенантом Лариным? Давний, летом еще.
Пауза — секунда, пока Малинин вспоминал.
— Помню. Узловая оборона.
— Правильно. Я хочу, чтобы ты вызвал его снова. Официально, через приказ по армии. Пусть изложит схему письменно. Подробно — с обоснованием, с примерами применения.
— Это несложно, — сказал Малинин. — Он сейчас подо Ржевом.
— Знаю. Найди время между операциями.
— Сделаю. Что-то ещё?
— Посмотри на него, — сказал Шапошников. — Не на схему — на него. Как держится, как говорит. Потом скажешь мне.
— Понял, — сказал Малинин.
Шапошников положил трубку.
Встал, снова подошёл к карте. Ржев на западе, Сталинград на юге. Два огромных кровотечения. Ещё впереди — что-то, что будет решать исход. Курск, может быть. Или что-то раньше.
На такие решения нужны люди, которые думают иначе. Не больше — иначе.
Шапошников смотрел на карту и думал: может, этот лейтенант — один из таких. Может — нет. Кратов проверяет. Малинин посмотрит. Время покажет.
Война — это место, где время стоит дорого.
Маршал вернулся к столу. Взял следующую папку из стопки — там было ещё двадцать вопросов, которые требовали ответа до полуночи.
Лейтенант Ларин подождёт до завтра.
Той же ночью, в восьмистах километрах от Москвы, подо Ржевом, Ларин сидел в блиндаже и смотрел в тетрадь.
Он ничего не знал.
Не знал про папку с сорока листами. Не знал про восемнадцать часов в кабинете Шапошникова, про карандашную пометку на полях. Не знал, что Малинин завтра утром получит приказ его вызвать. Не знал про Кратова, которому сказали «приоритет».
Он знал про взвод — сорок человек, которых принял три недели назад. Знал про позиции к западу, про немецкую оборону, про рельеф. Знал, что подо Ржевом будет долго и плохо — знал это из той жизни, которой больше не было.
Тетрадь была открыта на пустой странице.
Он думал написать что-нибудь. Не рапорт, не схему — просто. Как иногда делал — когда нужно было уложить что-то в слова, чтобы оно перестало беспокоить.
Написал:
«Сорок второй год. Первая неделя.»
И ничего больше.
Потому что первая неделя сорок второго — это было то, что он знал как самое начало самого тяжёлого. Не год страданий — год, после которого что-то ломается в человеке или не ломается. Он знал, что не сломается. Знал это умом. Но умом знать и жить — разные вещи.
Огурцов заглянул в дверь.
— Спишь?
— Не сплю.
— Холодно снаружи, — сказал Огурцов. Зашёл, сел на ящик у стены. — Минус двадцать семь.
— Знаю.
— Немцы тихо.
— Тихо.
Они помолчали.
— Рябов приходил, — сказал Огурцов.
— Когда?
— Час назад. Ты ходил проверять посты. Сказал: «Скажи Ларину — завтра в восемь, у меня.»
— По какому поводу?
— Не сказал. — Огурцов подумал. — Но лицо у него было такое, как когда он что-то знает и хочет сначала сам это переварить.
Я знаю это его лицо.
— Хорошо, — сказал Ларин. — Скажи часовым — в четыре смена.
— Скажу. — Огурцов встал. — Спи.
— Скоро.
Огурцов ушёл.
Ларин смотрел на пустую страницу после «Сорок второй год. Первая неделя.»
Написал ещё одну строку:
«Рябов — хороший человек.»
Закрыл тетрадь.
Лёг.
За стеной блиндажа был Ржев, мороз, фронт. В Москве Шапошников спал или не спал — неважно. Кратов делал пометки или не делал — тоже неважно. Всё это существовало отдельно от ночи, от блиндажа, от тетради.
Завтра в восемь — Рябов.
Это было конкретно.
С конкретного и начинается следующий день.
Глава 2
Рябов сказал в восемь утра, коротко:
— Сегодня к тебе приедет один человек. Из Можайска. Я не знаю кто — передали через связного вчера вечером. Только фамилию.
— Какую?
— Капустин, — сказал Рябов. — Звание — майор.
Я смотрел на него секунду.
— Хорошо, — сказал я.