Отсюда и до победы 2!

Рябов был живым человеком.

Я открыл тетрадь. Не чтобы записать — просто подержал в руках. Двадцать семь имён. Рябова там не было. Он жив.

Я закрыл тетрадь и убрал в карман шинели.

Утром — снова двигаться. Так и будет: двигаться, держать, организовывать, думать вперёд. Это работа. Работа не заканчивается от разговора у реки, даже если разговор важный.

Особенно если разговор важный.

Я лёг. Долго не мог уснуть — прокручивал слова Рябова. «Ты останешься тем, кем надо.» Это было похоже на то, что говорят, когда не уверены, что скажут потом. Не потому что боятся — потому что понимают: потом может быть другая обстановка, другое время, другой разговор.

Я запомнил это.

Потом уснул.

Следующие дни были похожи: марш, привал, марш. Немцы не давили так жёстко, как под Харьковом — они перегруппировывались, готовили следующий удар. Это давало нам время двигаться, но не давало передышки внутри. Отступление без боя иногда хуже отступления с боем: когда бьёшься — некогда думать. Когда идёшь — думаешь.

Думаешь не о хорошем.

Я замечал, как меняются люди за эти дни. Тарасов стал ещё осторожнее — не в плохом смысле, в точном. Он двигался так, будто постоянно производил оценку пространства вокруг себя. Это был правильный навык, просто раньше его не было. Кулик держал своё отделение плотно, как всегда, — он был неизменным. Иногда я думал, что Кулик — это якорь: пока он есть, что-то стоит на месте.

Огурцов шёл и курил. Это тоже было якорем.

Дёмин однажды вечером подошёл ко мне с картой. Не с вопросом — с наблюдением.

— Вот здесь, — сказал он, показав точку. — Если немцы пойдут этим маршрутом, они выйдут нам в тыл раньше, чем мы дойдём до следующей позиции.

Я смотрел на карту. Он был прав.

— Ты Рябову говорил?

— Иду к тебе первым.

— Почему?

— Потому что ты думаешь быстрее, — сказал он. Без лести — просто факт.

Мы пошли к Рябову вместе. Тот выслушал, посмотрел на карту, согласился немедленно. Скорректировал маршрут. Это сэкономило нам несколько часов и, возможно, больше.

Потом, когда Дёмин ушёл, Рябов сказал:

— Ты его правильно воспитал.

— Он сам, — сказал я.

— Ты показал ему, как думать вперёд, — сказал Рябов. — Он усвоил. Это твоя работа.

Я не стал спорить. Может, Рябов был прав. Может, показывать — это тоже работа командира. Не только водить людей в бой, но и показывать, как думать.

Если так — то это самая долгая часть работы. Та, которая остаётся, когда тебя уже нет рядом.

На переправе через один из притоков Дона Рябов работал в арьергарде сам — я был впереди, организовывал движение на том берегу. Он прислал Дёмина с запиской: «Держим. Иди, не жди.» Это было типично для него — краткое, точное, без лишнего.

Я не ждал. Пошёл.

Они вышли через час. Все.

Рябов перешёл последним — я видел это с берега. Он шёл спокойно, не торопясь, как ходят люди, которые знают, что успевают. На середине реки обернулся — посмотрел на западный берег. Секунду стоял. Потом пошёл дальше.

Я не знал, о чём он думал в тот момент. Но запомнил этот жест: обернулся, посмотрел, пошёл. Это было что-то личное — не для меня, не для кого-то. Для себя.

Вечером он нашёл меня первым.

— Нормально прошли, — сказал он.

— Нормально, — согласился я.

— Ты видел, как я обернулся.

— Видел.

— Просто хотел запомнить, — сказал он. — Как выглядит.

— Что выглядит?

— Граница, — сказал он. — Та сторона — это то, что мы оставляем. Эта — то, куда идём. Интересно смотреть на такое.

— Граница временная, — сказал я. — Вернёмся.

— Вернёмся, — сказал он. И в голосе было что-то, что я не сразу понял. Не сомнение. Что-то другое. Как будто «вернёмся» для него звучало иначе, чем для меня.

Мы не стали развивать тему. Сели у огня, поели молча. Это было хорошее молчание — из тех, что дают больше, чем слова.

Когда он уходил спать, я сказал:

— Рябов.

— Да?

— Ты сказал тогда — ты останешься тем, кем надо. Это про меня.

— Про тебя.

— А ты?

Долгая пауза.

— Посмотрим, — сказал он. И ушёл.

Это «посмотрим» я держал в голове долго. Не потому что было тревожным — Рябов не был тревожным человеком и слова не произносил для тревоги. Просто «посмотрим» — это не то, что говорит человек, уверенный в продолжении. Это то, что говорит человек, который честен с собой.

Рябов был честен с собой всегда.

Я записал в тетради в тот вечер не имя — просто дату и одну строчку: «Дон. Рябов сказал — посмотрим.» Это было первый раз, когда я записывал что-то кроме имён убитых. Не знал зачем. Просто — надо было записать.