У меня нет Маруськи. У меня счётчик: тринадцать месяцев. Берлин в мае сорок четвёртого. Это тоже конкретно — просто другого рода.
Наверное, достаточно.
Дальше — само придёт.
Тринадцать.
Ноябрь приближался медленно и неотвратимо — как все важные вещи на этой войне. Я знал, что он принесёт. Знал в общем: операция «Уран», окружение Паулюса, перелом. Детали не знал — детали никогда не знал заранее. Кто именно, когда точно, какой ценой.
Детали платились людьми.
В первых числах октября нас переместили — наш участок цеха расширился к северу, мы заняли ещё один пролёт. Это была маленькая победа: три метра земли, покрытой промышленной сажей и осколками. Но в Сталинграде мерили именно так.
Дёмин прошёлся по новому участку, осмотрел.
— Здесь уязвимое место, — сказал он. Показал на угол, где кровля провалилась и образовалась дыра. — Сверху можно зайти.
— Видел, — сказал я. — Что предлагаешь?
— Поставить наблюдателя. И заминировать подход сверху.
— Наблюдателя — да. Минировать сложно — кровля нестабильная, сами зацепим.
— Тогда растяжки, — сказал он. — Не мины. Просто сигнал.
— Хорошо. Займись.
Он занялся. Это был Дёмин в лучшем виде: увидел проблему, предложил решение, получил одобрение, сделал. Без лишних слов, без лишних вопросов. Рябов был бы доволен.
Я думал о Рябове часто — не скорбно, просто думал. Иногда в момент принятия решения ловил себя на том, что спрашиваю внутри: а Рябов как бы решил? Обычно ответ приходил сам — из того, что помнил. Это был хороший инструмент. Странный — но хороший.
Кулик однажды сказал мне:
— Товарищ капитан. Люди говорят — вы стали немного похожи на Рябова.
— Как именно?
— Говорите коротко, — сказал Кулик. — И когда думаете о чём-то — лицо такое же, как у него было.
— Какое?
— Как будто чуть внутрь смотрите. Не наружу.
Я думал об этом потом. Не обиделся и не обрадовался — просто думал. Рябов остался — не в виде памяти, которая тускнеет, а в виде чего-то рабочего. Привычки думать. Способа смотреть на задачу. Это было правильным видом бессмертия — не памятник, не история, а живой метод.
Огурцов тоже слышал про это от Кулика.
— Кулик прав, — сказал он.
— Ты тоже видишь?
— Вижу, — сказал он. — Не плохо. Рябов правильно думал. Если часть этого перешла — хорошо.
— Только часть, — сказал я. — Остальное — я сам.
— Само собой, — сказал Огурцов. — Ты тоже правильно думаешь. Просто теперь чуть больше.
Это было лестно — по-огурцовски: без торжественности, просто констатация факта.
Середина октября принесла усиление немецкого давления. Они поняли что-то — не знаю что именно, но что-то изменилось в их тактике. Перестали использовать большие группы, начали работать маленькими — по три-пять человек, быстро, неожиданно. Это было зеркало нашей схемы: они тоже перешли на штурмовые группы.
Учатся, как и говорил Дёмин.
Я скорректировал схему — не отказался от неё, но добавил уровень: теперь группы работали не только вперёд, но и держали фланги. Стало медленнее, но надёжнее. Тарасов освоил новый порядок быстро — быстрее, чем я ожидал. Его урок из Петрово давал результат: теперь он думал прежде, чем двигался.
В конце октября — ещё три имени в тетради. Сорок два.
Я смотрел на это число вечером, один.
Сорок два. С июня сорок первого. Шестнадцать месяцев.
Я думал: если бы я не был здесь — сколько было бы имён? Больше или меньше? Невозможно знать. Может, больше — люди погибали бы в тех атаках, где я заменял лобовой манёвр фланговым. Может, столько же — война берёт своё вне зависимости от умности командира.
Не знаю. Никогда не узнаю.
Поэтому и записываю.
Огурцов нашёл меня с открытой тетрадью.
— Смотришь, — сказал он.
— Смотрю.
— Сколько?
— Сорок два.
Он помолчал.
— Рябов говорил тебе кое-что, — сказал он. — Про то, кем останешься.
— Говорил.
— Ты думаешь — что ты останешься с этими сорока двумя?
Я посмотрел на него.
— Думаю.
— Это неправильно, — сказал Огурцов. — Ты останешься со всеми, кого уберёг. Их больше.
— Я их не считаю.
— Надо считать, — сказал он. — Хотя бы иногда.
Я смотрел на него.
— Семён. Ты говоришь умные вещи всё чаще.
— Война развивает, — сказал он. И ушёл.
Я сидел один. Думал о том, что Огурцов прав — в тетради сорок два, но за спиной у батальона сотни людей, которые живые. Часть из них живые потому, что кто-то думал правильно. Я не знаю точно — сколько и кто. Не считал.