Рябов смотрел на меня с тем своим выражением — аналитическим, без лишнего. Он умел читать реакции быстро и точно.
— Ты знаешь его.
— Знаю, — сказал я. — Первый ротный. С июня.
— Хороший человек?
— Лучший из тех, кого я видел, — сказал я. Это была правда, которую я говорил уже второй раз — первый раз тому капитану в Глушково, который вышел из Вязьмы с тремя людьми. Некоторые правды стоит повторять.
Рябов кивнул.
— Приедет к обеду, — сказал он. — Блиндаж свободный есть — второй от штаба. Возьмёшь там.
— Спасибо.
— Не за что, — сказал он. И добавил, уже оборачиваясь уходить: — Ларин. Хорошие люди на войне — редкость. Не теряй.
Капустин приехал в начале второго.
Я услышал машину — один раз кашлянул мотор, потом тишина — и вышел к дороге. Он выходил из кабины, когда я подошёл: стал ногами на снег, огляделся, увидел меня.
Семь месяцев.
Он изменился — я видел это сразу, ещё до рукопожатия. Похудел, это первое. Лицо стало уже, скулы обозначились резче. Под глазами — не синяки от усталости, что-то другое. Как будто кожа стала тоньше и под ней теперь меньше лишнего.
Две звезды на петлицах. Майор.
— Ларин, — сказал он.
— Капустин, — сказал я.
Мы пожали руки. Крепко, без тряски. Так жмут руку люди, которым не нужно ничего демонстрировать.
— Ты вырос, — сказал он.
— Два кубика, — сказал я. — Лейтенант.
— Видел, — сказал он. — Не про погоны.
Он смотрел на меня — внимательно, как смотрел всегда. Я понял, что имеет в виду. Что-то в том, как я стою, как смотрю, как отвечаю. Что-то, что меняется у людей после определённого количества войны.
— Пойдём, — сказал я.
В блиндаже было тепло — я растопил с утра. Поставил чайник, нашёл у старшины кусок хлеба и немного консервов. Это был не праздничный стол, но это было.
Капустин сел, снял шапку. Провёл рукой по голове — волосы стали жиже, чем я помнил. Это тоже война.
Мы пили чай и молчали первые несколько минут. Не неловкое молчание — рабочее, позволяющее устояться.
— Вязьма, — сказал я наконец.
— Вязьма, — согласился он.
— Расскажи.
Он смотрел в кружку.
— Сорок два человека вышли, — сказал он. — Из ста двенадцати. Это числа. — Пауза. — За числами — каждый человек отдельно. Ты понимаешь, что я имею в виду.
— Понимаю.
— Горшков, — сказал он. Просто фамилию, без объяснения. — И Семёнов. И Волков с третьего взвода. И ещё шестьдесят восемь.
— Я знал некоторых, — сказал я.
— Знаю, что знал.
Мы помолчали.
— Как вышли? — спросил я.
— Лесом, как ты, — сказал он. — Только без тебя. — Он поднял взгляд. — Я думал о тебе там. О том, как ты вёл нас в июне. Пытался делать то же самое.
— Получилось.
— Частично, — сказал он. — Сорок два — это частично.
— Сорок два — это сорок два живых человека, — сказал я.
Он смотрел на меня.
— Ты так думаешь? Правда?
— Правда.
— Я не уверен, — сказал он. — Иногда думаю: а если бы я раньше начал отходить? Если бы другой маршрут выбрал? Может, шестьдесят вышло бы. Или восемьдесят.
— Может, — сказал я. — А может, вообще никто. Ты не знаешь.
— Не знаю.
— Это и есть самое тяжёлое в командовании, — сказал я. — Не то, что решаешь. А то, что не знаешь, правильно ли решил. Никогда.
Капустин смотрел на меня долго.
— Ты это понял за полгода?
— Я это понял давно, — сказал я осторожно. — Просто здесь это стало острее.
Он принял это — как принимал всегда: без вопросов, просто зафиксировал.
Мы разговаривали долго. Часа три, наверное.
Он рассказывал про котёл — подробно, в деталях, без самобичевания и без оправданий. Просто как было. Это был рассказ человека, который уже переработал всё внутри и теперь мог говорить об этом как о задокументированном факте.
Я слушал и думал о том, что Капустин — редкий тип командира. Не потому что умный или храбрый — таких много. А потому что умеет смотреть на себя со стороны. Видеть свои ошибки без того, чтобы они его уничтожали. Видеть чужие достоинства без зависти.
— Рябов хороший? — спросил он в какой-то момент.
— Хороший, — сказал я. — Другой, чем ты.
— Как другой?
— Ты веришь в людей, — сказал я. — Он — нет. Но результат у него тот же. Просто путь другой.
Капустин думал.
— Интересно, — сказал он. — Ты умеешь видеть людей точно.
— Приходится, — сказал я.
— Это не у всех получается, — сказал он. — Многие видят то, что хотят видеть. — Пауза. — Ты всегда видишь то, что есть.
Я не ответил.
Он посмотрел на меня — с тем выражением, которое у него появлялось, когда он думал о чём-то давнем.