Вышел.
На улице — точнее, в том, что раньше было улицей — постоял несколько минут. Думал.
Чуйков попросил объяснить двенадцати командирам рот. Двенадцать рот — это тысяча двести человек минимум. Если схема заработает у них — это тысяча двести человек, которые воюют иначе. Не лобовыми атаками, а умнее.
Умнее — значит, часть из них выживет, которая иначе не выжила бы.
Это не стратегия и не история. Это двенадцать разговоров, которые меняют живых людей.
Рябов бы сказал — правильно сделал.
Я думал об этом — о Рябове — и поймал себя на том, что улыбаюсь. Не потому что смешно. Потому что это первый раз за долгое время, когда подумал о нём и что-то потеплело внутри — не боль, не пустота. Что-то живое.
Огурцов говорил: пусть продолжает говорить. Он говорил. Здесь, в этом сыром подвале у Волги, через мои мысли — говорил.
Я пошёл обратно к заводу.
На следующий день провёл занятие.
Двенадцать командиров рот — разные люди, разный опыт. Кто-то слушал внимательно с первой минуты. Кто-то сидел со скептическим лицом — видел таких, знал этот тип: не поверят, пока не попробуют.
Я не уговаривал. Объяснял.
Схема. Принцип трёх человек. Параллельные маршруты. Граната первая. Держать близко. Разбирал конкретные ситуации — называл точки у «Красного Октября», показывал на схеме, как именно там это работало.
Один из командиров спросил:
— А если все три маршрута упрутся в немцев одновременно?
— Тогда все три держат и ждут, пока один найдёт слабину, — сказал я. — Немцы не могут быть сильными везде одновременно. Это закон ресурса: если держишь три направления — на каждом треть. Треть хуже целого.
— А если у них численное превосходство?
— В замкнутом пространстве численное превосходство работает меньше, чем в открытом, — сказал я. — Коридор шириной три метра — через него не пройдут пятьдесят человек одновременно. Пройдут три. Значит, три против трёх — и численность не имеет значения.
Скептик в углу — пожилой капитан с усами — сказал:
— Это всё теория.
— Согласен, — сказал я. — Теория. Но у меня две недели практики с этой теорией — три отбитые атаки, сорок два человека в потерях за два месяца при ста восьмидесяти в строю. Это много или мало?
Пожилой капитан молчал.
— Много, — сказал я. — Но без схемы было бы вдвое больше.
Молчание.
— Попробуйте, — сказал я. — Один бой по схеме. Потом решите сами.
После занятия Чуйков появился на десять минут — зашёл, послушал хвост разговора, ушёл. Ничего не сказал. Это тоже было его стилем — смотреть молча и делать выводы.
Вечером я вернулся на позиции.
Дёмин доложил — спокойно, по делу. Без меня держали нормально. Тарасов провёл две вылазки, вернулся без потерь. Кулик укрепил левый фланг. Всё в порядке.
— Хорошо, — сказал я.
— Что в штабе? — спросил Дёмин. Не из любопытства — из профессионального интереса.
— Чуйков хочет распространить схему по другим ротам.
Дёмин думал секунду.
— Наша схема.
— Наша.
— Значит, работает достаточно, чтобы масштабировать.
— Значит.
Он кивнул.
— Хорошо.
Огурцов ждал с ужином — нашёл где-то пшённую кашу, горячую. Это был хороший знак: горячая еда в Сталинграде в октябре была не само собой разумеющимся.
— Как Чуйков? — спросил он.
— Умный. Прямой. Матерится.
— Хороший командир?
— Хороший.
— Как Рябов?
Я думал.
— Нет. По-другому хороший. Рябов был тихим — думал тихо, говорил тихо. Чуйков — громкий. Но оба принимают решения быстро. Это главное.
— Быстрые решения — это хорошо?
— На войне — да, — сказал я. — Медленное правильное решение хуже быстрого хорошего. Потому что пока принимаешь правильное — ситуация изменилась.
Огурцов ел и думал.
— Рябов бы согласился.
— Рябов бы именно так и сказал, — согласился я.
— Ты часто думаешь его словами.
— Знаю.
— Это хорошо, — сказал Огурцов. — Он правильно думал.
Мы ели молча. За стеной цеха — редкие выстрелы, вечерний фон. Ноябрь наступал — в воздухе чувствовалась та особая октябрьская сырость, которая через неделю-две становится морозом.
Я думал о занятии. О двенадцати командирах рот. О пожилом капитане с усами, который сказал «это теория» — он попробует. Может, не сразу. Но попробует, потому что других вариантов в Сталинграде нет — всё что не работает, убивает быстро.
Война — жестокий учитель. Но учит надёжно.
— Ларин, — сказал Огурцов.
— Да.
— Он сказал — приходи, если придумаешь ещё что-нибудь.