— Чуйков — да.
— Ты придумаешь?
— Наверное.
— Когда?
— Когда нужно будет, — сказал я.
Огурцов смотрел на меня.
— Это не ответ.
— Это честный ответ, — возразил я. — Я не придумываю заранее. Смотрю на задачу — думаю, что с ней делать. Придумывание приходит из задачи, не само по себе.
— Умно, — сказал Огурцов.
— Практично.
— Одно и то же.
— Нет.
— Ладно, — сказал Огурцов. — Не одно и то же. Но близко.
Он убрал миски, встал.
— Спокойной ночи.
— Спокойной, Семён.
Он ушёл.
Я сидел один. Ноябрь за стеной. Волга — в нескольких кварталах, я слышал её иногда по ночам, когда всё затихало. Большая, тёмная, холодная вода.
Через три недели начнётся «Уран».
Я знал это и не знал этого — в том смысле, что знал как факт из другой жизни, но не знал как сегодняшний день. Не чувствовал ещё.
Три недели — это много и мало одновременно. Много, чтобы успеть подготовиться. Мало, чтобы привыкнуть к тому, что будет после.
После «Урана» — перелом. После перелома — дорога к концу. Долгая, кровавая, но — дорога.
Тринадцать месяцев. Может, двенадцать — если считать точнее.
Я закрыл глаза.
Завтра — снова цех, стены, три метра вперёд.
Всегда завтра.
Через два дня после занятия до меня дошли новости — через Дёмина, который умел собирать информацию из воздуха.
— Говорят, несколько рот попробовали схему, — сказал он вечером.
— Какой результат?
— По-разному. Одна — хорошо. Прошли два коридора, которые раньше не могли взять три дня. Ещё одна — половину сделала правильно, половину — по-старому. Третья — не пробовала ещё.
— Пожилой капитан с усами — он пробовал?
— Это из какой роты?
— Не знаю номер. Скептик был — сказал «теория».
Дёмин подумал.
— Наверное, та, что не пробовала ещё.
— Попробует, — сказал я.
— Откуда знаешь?
— Потому что он думающий человек, — сказал я. — Скептики бывают двух видов: те, кто не думает, и те, кто думает слишком тщательно. Первые никогда не пробуют. Вторые — пробуют, когда проверят логику.
— Вы его логику объяснили.
— Объяснил. Он сейчас проверяет внутри.
— Долго будет проверять?
— Не долго, — сказал я. — В Сталинграде долго не проверяют. Жизнь торопит.
Дёмин кивнул.
— Логично.
— Я вообще логичный, — сказал я.
Дёмин посмотрел на меня с лёгким удивлением. Это была чужая фраза — огурцовская. Я и сам не заметил, как она встроилась в речь.
— Огурцов так говорит, — заметил Дёмин.
— Знаю.
— Вы становитесь похожи.
— Хорошо, — сказал я. — Огурцов правильный человек.
Дёмин ушёл. Я сидел и думал о том, что сказал: хорошо, что становимся похожи. Это не было случайной фразой. Огурцов за полтора года стал чем-то вроде меры — не умом, не храбростью, а чем-то другим. Способностью видеть суть. Говорить одним словом там, где другие тратят двадцать. Держаться — не потому что не чувствует, а потому что умеет чувствовать в нужный момент, а не постоянно.
Рябов это тоже умел.
Может, это и есть то, что я ищу в людях вокруг себя — и что они ищут во мне. Не тактику, не знания. Способ существовать на войне так, чтобы война не съела то, что в тебе главное.
Кулик нашёл меня утром следующего дня.
— Товарищ капитан. Из соседней роты передали — спрашивают про схему. Хотят разобраться подробнее.
— Кто именно?
— Командир роты. Капитан Бережной.
— Тот, с усами?
Кулик подумал.
— Не знаю про усы. Сказали — Бережной.
— Скажи, пусть приходит вечером. Здесь объясню.
Бережной пришёл вечером — один, без сопровождения. Капитан лет сорока пяти, плотный, действительно с усами. Сел без приглашения — это мне понравилось.
— Ты объяснял два дня назад, — сказал он. Без «товарищ капитан» — просто так. Это тоже понравилось.
— Объяснял.
— Я не верил.
— Знаю.
— Потом подумал, — сказал он. — Логика правильная.
— Правильная, — согласился я.
— Хочу попробовать. Но есть вопрос.
— Спрашивай.
— Вот здесь, — он развернул небольшую схему, свою, от руки, — у меня двойной коридор. Шириной метра четыре. Если пускаю три группы параллельно — они будут мешать друг другу.
Я смотрел на схему. Он был прав — четыре метра это меньше, чем нужно для нормального параллельного движения трёх групп.
— Тогда не три — две, — сказал я. — Одна идёт, вторая прикрывает и ждёт. Когда первая прошла или нашла позицию — вторая движется.
— Это медленнее.
— Медленнее, — согласился я. — Но в узком коридоре быстрота убивает. Там нет пространства для ошибки.