— Понял. — Он смотрел на схему. — А вот здесь — помещение с двумя входами. Если использую оба — немцы зажаты. Но у меня нет людей на два входа одновременно.
— Есть, — сказал я. — У тебя рота — это сколько штыков?
— Около шестидесяти.
— Шестьдесят делится на две группы по тридцать — это не мало. Тридцать человек на один вход, тридцать на другой — одновременно, по сигналу.
— Сигнал как?
— Свисток, выстрел в воздух, условный крик — как договоришься со своими. Главное — одновременно. Если с задержкой хотя бы в три секунды — те, что вошли первыми, берут огонь на себя.
Бережной записывал — в тот же блокнот, где была его схема. Писал аккуратно, быстро.
— Ещё, — сказал он. — Про гранату первой — понял. Но у нас иногда нет гранат. Что тогда?
— Тогда первым идёт автоматчик с плотным огнём по проёму, — сказал я. — Это хуже, но принцип тот же: создать давление прежде, чем войти. Граната лучше — она подавляет, не предупреждает. Автоматная очередь — предупреждает. Но без гранаты — очередь, пауза, вход.
— Пауза сколько?
— Две-три секунды. Пока немец не опомнился.
Бережной писал. Потом поднял взгляд.
— Ты молодой, — сказал он. Не обвинение — наблюдение.
— Капитан.
— Я вижу звание, — сказал он. — Говорю о другом. Такому учат долго или сам дошёл?
— Сам дошёл, — сказал я.
— Быстро дошёл.
— Война помогла.
— Война убивает чаще, чем учит, — сказал он.
— Зависит, кто смотрит, — сказал я. — Некоторые смотрят и видят. Некоторые — нет.
Бережной смотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул.
— Ладно. Принимаю. — Убрал блокнот. — Попробуем послезавтра. Место есть — давно хотим взять один коридор, не можем.
— Разберём потом, — сказал я. — После боя. Что сработало, что нет.
— Сам разберёшь или дашь кого?
— Сам, — сказал я. — Если возможность будет.
— Хорошо.
Он встал, пошёл к выходу. У двери остановился.
— Ларин.
— Да.
— Я был не прав — называл теорией. Это не теория.
— Это тоже теория, — сказал я. — Просто проверенная.
Он хмыкнул. Ушёл.
Я смотрел ему вслед и думал: вот так расходится. Не через приказ, не через штабной документ — через разговор. Один разговор, потом ещё один, потом бой, потом разбор. Потом этот человек объяснит своим командирам отделений. Те объяснят бойцам. Так и расходится.
Медленно. Но расходится.
Рябов говорил про «узловую оборону»: «схема живёт отдельно от тебя». Здесь то же самое — штурмовые группы начнут жить отдельно. В других ротах, без меня, без объяснений. Просто — как правильный способ воевать в городе.
Это было больше, чем любая моя засада или любой мой рейд.
Огурцов зашёл поздно.
— Бережной ушёл?
— Ушёл.
— Как?
— Нормально. Будет пробовать.
— Тот скептик?
— Тот.
Огурцов помолчал.
— Значит, ты убедил.
— Логика убедила.
— Ты объяснил логику.
— Верно.
— Это одно и то же.
Я посмотрел на него.
— Ты снова.
— Снова, — согласился он. — Потому что правда.
Я не стал спорить. Может, правда. Может, объяснить логику и убедить — действительно одно и то же. Может, вся работа командира — именно это: объяснять логику так, чтобы она становилась очевидной. А не приказывать, не требовать — объяснять.
Тогда люди делают сами. И делают лучше, чем если бы приказали.
— Спокойной ночи, Семён.
— Спокойной.
Он ушёл. За стеной цеха — тихо. Октябрь заканчивался. Ноябрь ждал за углом.
Двенадцать месяцев.
Глава 15
В Москве в начале ноября шёл снег.
Серебров смотрел на него из окна — маленького, с одной форточкой, выходящего во внутренний двор Разведупра. Двор был узкий, заснеженный, через него иногда пробегали люди с папками. Снег ложился на их плечи и сразу таял.
Серебров сидел за столом уже третий час. Перед ним лежала папка — та, которую Алтунин прислал две недели назад с пометкой «к сведению». Внутри — несколько документов. Рапорты, реляции, оперативные сводки. Серебров всё это читал, делал пометки, откладывал. Потом взял следующее.
Блокноты Зуева.
Их было четыре — небольших, в клеёнчатых обложках. Серебров открыл первый. Почерк мелкий, ровный, уверенный — человек привык записывать быстро и много. Дата вверху каждой страницы. Июль сорок первого.
Серебров читал медленно.
Он знал Ларина — не лично, но по документам. Видел его впервые в июне сорок первого, в Белоруссии, когда шли вместе лесом несколько дней. Тогда он думал: странный боец, слишком спокойный для июня. Потом они разошлись, и Серебров долго не слышал об этом человеке — пока не начали приходить бумаги. Сначала рапорт Капустина. Потом что-то от Рудакова. Потом он сам написал короткую записку для отдела — что видел такого человека, что человек нестандартный.