Выбрать главу

Всё это была работа. Просто работа, которую я делал так, как умел.

— Семён, — сказал я.

— Да.

— Ты помнишь первый орден?

— Помню. Ночной снайпер. Ты мёрз двое суток.

— Ты спросил: холодно было?

— Ты сказал: нормально.

— Ты сказал: врёшь.

— Ты сказал: да.

Мы оба помолчали. Это был хороший разговор — короткий, но в нём были полтора года.

— Много прошло, — сказал Огурцов.

— Много.

— Ещё больше впереди.

— Двенадцать месяцев, — сказал я.

— Двенадцать, — повторил он. — Это много или мало?

Я думал.

— Смотря с чем сравнивать, — сказал я. — Если с тем, что позади — много. Если с тем, что было в начале — мало.

— В начале были вечность, — сказал Огурцов.

— Да.

— Теперь двенадцать месяцев. Значит, идём правильно.

Это было просто и верно. Огурцов умел формулировать простые истины — без пафоса, без украшений. Просто: идём правильно. Этого хватало.

Я убрал орден в конверт, конверт — в карман. Носить в Сталинграде было некуда и незачем — потом.

— Огурцов, — сказал я.

— Да.

— После войны ты поедешь домой сразу?

— Сразу. Первым же поездом.

— И Маруська.

— И Маруська. Если живая.

— Живая.

— Откуда знаешь?

— Корова дождётся, — сказал я.

Он смотрел на меня секунду.

— Это не ответ.

— Это обещание.

— Ты не можешь обещать про корову.

— Могу надеяться.

— Ладно, — сказал он. — Надеяться — можно.

Мы закурили. За стеной цеха — тишина. Немцы в кольце перегруппировывались, поняли, что что-то изменилось, но ещё не поняли что именно. Это время — между пониманием и непониманием — было особым. Не мирным, но другим.

Петров появился на следующий день.

Снова с официальным поводом — пакет, связной, всё правильно. Но я видел, что пришёл не только за этим.

Он передал пакет. Потом сказал:

— Слышал про орден.

— Быстро расходится.

— Сталинград маленький, — сказал он. — В смысле люди знают друг друга.

— Поздравляю тебя тоже, — сказал я.

Он удивился.

— С чем?

— С тем, что жив. Это главное поздравление на войне.

Он думал секунду.

— Справедливо.

— Как у тебя? — спросил я.

— Нормально. Несколько позиций взяли. Схема работает — та, что со штурмовыми группами.

— Знаю. Слышал.

— Откуда?

— Дёмин узнаёт.

— Дёмин всегда узнаёт, — сказал Петров. — Он у вас как разведка.

— Он у нас как Зуев, только без блокнота, — сказал я.

Петров посмотрел на меня.

— Зуев записывал. Дёмин — в голове держит.

— Разные методы, одна работа.

Петров помолчал.

— Ларин.

— Да.

— Я думаю о вас иногда. О том, что вы делаете здесь — не в смысле бои. В смысле — как вы думаете. Как принимаете решения.

— И?

— Я пытаюсь делать так же. Не копировать — понять принцип. Потом применить по-своему.

Это было правильное описание того, что я хотел передать с самого начала. Не «делай как я» — «понять принцип, потом по-своему».

— Получается? — спросил я.

— Иногда. Не всегда. Но чаще, чем раньше.

— Это рост, — сказал я.

— Медленный.

— Настоящий рост всегда медленный. Быстрый — не настоящий.

Петров думал.

— Вы всегда говорите такие вещи.

— Какие?

— Которые потом долго думаешь.

— Это случайно.

— Нет, — сказал он. — Не случайно.

Он ушёл.

Ночью я сидел у стены цеха и смотрел в темноту.

Думал про «Уран». Про то, что кольцо замкнулось. Про то, что это перелом — настоящий, не промежуточный. Дальше — долго и кроваво, но дорога пошла в другую сторону. Это было как перевал: подъём позади, впереди — спуск. Спуск тоже нелёгкий. Но в другую сторону.

Я знал это из той жизни. Чувствовал сейчас.

Странное чувство — знать наперёд и всё равно жить внутри. Как читать книгу, которую уже читал, и всё равно переживать за героев.

Перелом — значит, есть конец. Есть то, к чему идём.

Я открыл тетрадь.

Сорок один.

Смотрел долго. Думал о каждом по отдельности — не перечитывал имена, просто знал, что они там. Перелистнул на отдельную страницу — ту, где Рябов. «Лучший из тех, кого я знал здесь. Говорил: важно то, кем останешься после.»

Кем надо остаться — всё ещё не знал точного ответа. Но чувствовал: ближе, чем раньше. Может, это и есть ответ: когда становится ближе — значит, идёшь правильно.

Огурцов бы одобрил такую логику.

Я закрыл тетрадь.

Огурцов спал — ровно, беззвучно. Дёмин где-то снаружи — последний обход. Кулик и Тарасов в своих отделениях.