Отсюда и до победы 2!

Дёмин сказал мне, когда передавал вызов:

— Готовьтесь, товарищ капитан.

— К чему?

— Стороженко знает про вашу переписку с Малининым.

— Откуда?

— Связной — его. — Дёмин говорил спокойно, без особого выражения. — Я бы тоже знал, если бы был на его месте.

Я кивнул. Это было ожидаемо. Не Стороженко лично — скорее, его адъютант, которому нравилось перебирать чужие конверты. Стороженко не настолько мелочный человек, чтобы вскрывать чужую почту, но достаточно структурный, чтобы знать о её существовании.

Стороженко принял меня в штабной комнате — той же, где когда-то сидел Зверев. Помещение не изменилось — карта на стене, телефон, стаканы. Но человек был другой, и поэтому комната ощущалась иначе.

— Капитан Ларин, — сказал он. Без «товарищ». Без приветствия. Просто констатация имени.

— Так точно, товарищ подполковник.

— Садись.

Я сел.

Он смотрел на меня секунду — как смотрят на предмет, в котором нужно разобраться. Не враждебно. Аналитически.

— Ты пишешь в штаб армии напрямую.

— Так точно.

— На каком основании?

— По просьбе генерала Малинина, товарищ подполковник.

— Письменной?

— Устной. В апреле сорок второго.

— Восемь месяцев устной просьбы — это много.

— Малинин в первой переписке подтвердил, что просьба остаётся в силе.

Стороженко помолчал.

— Покажи.

Я достал из планшета записку Малинина — ту, что пришла после моего доклада. «Продолжайте работать. Это важнее документов.» Стороженко прочитал, вернул.

— Это не подтверждение, — сказал он. — Это поощрение.

— Это и то, и другое, товарищ подполковник.

— Это интерпретация.

— Согласен. Но другой у меня нет.

Стороженко смотрел на меня. Я видел, как он думает: не «нарушение или нет», а «как это правильно оформить, чтобы оно перестало быть нарушением».

Это было хорошо. Это значило, что Стороженко не собирался меня прижимать. Он собирался ввести происходящее в рамки, в которых ему было бы спокойнее.

— Капитан, — сказал он. — Я не возражаю против переписки. Возражаю против того, чтобы я о ней узнавал последним.

— Понимаю.

— С этого момента — копия каждого письма мне. Не для согласования. Для сведения.

— Так точно.

— И ещё. — Он смотрел на карту. — То, что ты написал последним. Про распад внутри котла.

— Да?

— Это не твой уровень.

— Согласен, товарищ подполковник.

— Тогда зачем написал?

Я думал секунду.

— Потому что Малинин просил думать, а не отчитываться, — сказал я. — Если думаю не на своём уровне — пусть скажет. Я перестану.

Стороженко молчал. Потом — неожиданно — сказал:

— Не перестанешь.

— Простите?

— Не перестанешь думать не на своём уровне, — повторил он. — Это видно. Я не возражаю. Просто хочу, чтобы я знал, на каком уровне ты думаешь сегодня.

— Понимаю.

— Хорошо.

Он откинулся на спинку. Это был жест человека, который закончил неприятную часть разговора и переходит к следующей.

— И ещё, — сказал Стороженко. — Через неделю — приказ. Перегруппировка. Тебя и батальон выводят на отдых.

— На отдых?

— Десять суток. Под Бекетовку.

Я смотрел на него.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Котёл не закрыт окончательно.

— Котёл закрыт, — поправил Стороженко. — Не ликвидирован. Это разные вещи. Ликвидация займёт ещё месяц-полтора. Ты в ней не нужен на этом участке. Под Бекетовкой формируются новые части — туда отправляют тех, кто умеет учить. Учить — это твоё.

Я думал.

— Чьё решение?

— Не моё. — Стороженко смотрел спокойно. — Сверху.

— Сколько сверху?

— Достаточно, чтобы я не задавал вопросов, — сказал он. И впервые за весь разговор улыбнулся — короткой, штабной улыбкой, которая означала: я понимаю больше, чем говорю, и ты тоже понимаешь больше, чем спрашиваешь.

Я кивнул.

— Свободен, капитан.

Я вышел.

Огурцов узнал к вечеру.

Дёмин рассказал — у Дёмина это получалось быстрее, чем у любого штабного. Огурцов выслушал, докурил папиросу до самого конца, сплюнул в угол и сказал:

— Бекетовка.

— Бекетовка.

— Это где.

— Южнее. От нас километров тридцать.

— Тридцать километров от Сталинграда — это не Сталинград.

— Не Сталинград.

— Хорошо.

Он сказал это как «хорошо», но я слышал, что он хотел сказать «странно». Огурцов не любил уезжать с участков, на которых уже привык. Это было его деревенское качество — корни прорастали быстро, и каждый перенос воспринимался как маленькая ампутация.