Отсюда и до победы 2!

— Чему учить будем? — спросил он.

— Не знаю ещё. Сказали — учить тех, кто умеет учить. Это всё.

— Штурмовым группам?

— Возможно.

— Узловой обороне?

— Возможно.

— Деду-охотнику?

Я посмотрел на него. Он смотрел в стену — не на меня, как всегда, когда говорил то, что думал.

— Сёма.

— Я.

— Это не смешно.

— А я не шучу, — сказал он. — Тому, что делает тебя — этому учить нельзя. Я думал об этом. Это нельзя передать.

— Можно частично.

— Частично — это уже не оно.

Я молчал.

— Серёжа, — сказал он. И назвал меня Серёжей — это бывало редко. — Они хотят, чтобы ты учил многих. Это масштаб. Я понимаю масштаб. Но масштаб делает копии, а копии всегда хуже оригинала.

— Поэтому я и не буду учить тому, что нельзя.

— А чему будешь?

— Логике, — сказал я. — Метод думания. Не тактику, а как выбирать тактику. Это можно.

Огурцов думал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если так — ладно. Учи.

— Спасибо за разрешение.

— Не за что.

Это было его шуткой. Он редко шутил, но когда шутил — попадал точно.

Мы выдвинулись двадцать пятого декабря.

Перед уходом я обошёл позиции. Это был не рабочий обход — прощальный. Я не говорил никому, что прощаюсь, но обходил всё подряд: пулемётное гнездо Кулика, угол Тарасова с обзором на улицу, проход, который держал Дёмин в день «Урана». Везде стоял кто-то знакомый. Везде я кивал, говорил две-три фразы, шёл дальше.

В цеху, где мы жили эти два месяца, было тихо. Воробьи — откуда-то взялись воробьи — прыгали по балкам высоко под потолком и переругивались. Я подумал: вот живые существа, которые вернулись раньше нас. Воробьи всегда возвращаются первыми, ещё когда крысы не ушли. Они не воюют, но и не уступают.

Дёмин нашёл меня у выхода.

— Товарищ капитан.

— Да.

— Я остаюсь?

— Ты идёшь с батальоном.

— Под Бекетовку.

— Да.

— А кто учит — вы или весь батальон?

Хороший вопрос. Я сам думал об этом полдня.

— Я думаю — батальон костяком, я лекцией. Лучше всего учится через наблюдение. Если у меня будет батальон, который умеет работать так, как я хочу, — курсант увидит и поймёт быстрее, чем из любых слов.

Дёмин кивнул.

— Это правильно.

— Знаю.

— Но это значит, что батальон становится школой.

— Становится.

— А когда школа — батальон уже не воюет.

— Не воюет, — согласился я. — Какое-то время.

Дёмин смотрел на меня.

— Это вам нравится?

Я думал. Это было неожиданно точное попадание. Дёмин редко спрашивал «нравится» — обычно «правильно ли», «эффективно ли». Сегодня — «нравится».

— Не знаю, — сказал я честно. — Воевать — привычно. Учить — другое. Меньше адреналина, больше системы. Я ещё не понял, к чему лежу.

— Поймёте, — сказал Дёмин. — Если не понравится — обратно вернёмся. Это десять суток, не пожизненно.

— Десять суток — это начало.

— Возможно.

Мы стояли молча. За цехом — улица, разбитая, заваленная. Дальше — Волга, ещё дальше — степь. Вся эта география была теперь нашей.

— Дёмин.

— Да.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что подросли, — сказал я. — Когда я начинал с вами в феврале — вы мне не доверяли.

— Не доверял.

— И были правы. Я мог быть кем угодно.

— Я и сейчас не знаю, кто вы, — сказал Дёмин ровно. — Но это уже не важно. Важно — что делаете. И что делаете — правильно.

— Это лучшее объяснение, которое я слышал за полтора года.

— Возможно. Я не претендую.

Я почти улыбнулся.

— Идём.

Колонна вышла в семь утра.

Мороз был крепкий — около тридцати, но без ветра. Без ветра тридцать выносится, с ветром нет. Это был хороший знак — погода нам подыгрывала.

Я шёл во главе, как обычно. Огурцов — рядом, слева. Дёмин — сзади, со своими. Кулик и Тарасов — посередине колонны.

За нами оставался Сталинград.

Я не оборачивался. Это была привычка ещё с лета сорок первого, с пущи: не оглядываться на места, которые покидаешь, потому что они от этого не сохраняются. Сохраняются они в голове, а не во взгляде через плечо.

Огурцов оглянулся один раз. Сказал — себе, не мне:

— Хороший был цех.

— Хороший.

— Жалко, что не наш будет.

— Будет наш, — поправил я. — Просто без нас.

Он подумал и кивнул.

— Логично.