Отсюда и до победы 2!

Мы шли весь день. Степь зимой — это белое и серое, и больше ничего. Изредка — тёмная точка села на горизонте, изредка — обугленный остов машины или танка. Запах — холода и металла.

К вечеру дошли до Бекетовки.

Это был тыловой посёлок — то есть посёлок, который немцы не взяли. Дома стояли, печи топились, из труб шёл дым. После двух месяцев Сталинграда это было почти невозможно смотреть. Я видел, как ребята из батальона, шедшие сзади, замолкали, когда видели целые дома. Не потому что радовались — потому что не могли сразу принять.

Нас разместили в школе — ту самую, которая когда-то была школой, а теперь была казармой. Парты в подвале, доски сняты, на стенах вместо учебных карт — оперативные. Учительский запах ещё держался — мел, чернила, какая-то старая бумага — поверх всего нового, военного.

Огурцов посмотрел на парты в подвале и сказал:

— Хорошие парты.

— Хорошие.

— Из дуба.

— Из дуба.

— Это значит — школа богатая была.

— Богатая.

— А теперь — мы тут.

— А теперь мы.

Он не комментировал больше. Огурцов, как всегда, замечал то, что замечал, и шёл дальше. Это качество держало его — и через него многих рядом.

Петров пришёл вечером того же дня.

Я не ждал его — он оставался в Сталинграде, в соседнем полку, и под Бекетовку никаких частей оттуда не выдёргивали. Но он пришёл — пешком, по морозу, тридцать с лишним километров. С планшетом, в шинели, в которой за два месяца Сталинграда прибавилось дыр.

Часовой у школы остановил его — Тарасов. Тарасов стоял на посту первым, и он же первым увидел Петрова. Я услышал, как они переговариваются у крыльца, вышел.

— Колька.

— Серёж, — сказал Петров. И поправился: — Товарищ капитан.

— Заходи.

Он зашёл. В подвале с дубовыми партами было тепло — печь топилась, Огурцов уже спал на верхних нарах. Дёмин сидел у дальней стены и, увидев Петрова, кивнул и продолжил своё.

Петров сел на парту. Я сел напротив.

— Как добрался?

— На попутной до тридцатого километра. Потом пешком.

— Сколько шёл?

— Часа четыре.

Я смотрел на него. Колька-рыжий из июньской теплушки. Лопоухий мальчик, который тогда не умел держать трёхлинейку. Сейчас — старший лейтенант, командир взвода в соседнем полку. За полтора года он стал кем-то, кого я узнавал по силуэту в темноте — но иногда, как сейчас, видел его прежним: те же веснушки, те же уши, та же манера садиться чуть боком, как будто всегда готов вскочить.

— Зачем пришёл, Коль?

— Услышал, что вас перевели.

— И?

— Хотел увидеть до того, как уйдёте дальше.

— А я никуда дальше не ухожу.

— Дальше — это не география, — сказал он. — Я понимаю, как это бывает. Когда переводят — это другая жизнь. Я не знаю, увидимся ли мы потом.

Я думал.

— Колька.

— Да.

— Ты пришёл попрощаться.

— Не попрощаться. — Он помолчал. — Сказать, что был рад. И что это всё — что вы сделали со мной с июня — это я помню.

Я молчал.

— Я не умею говорить такие вещи, — добавил он. — Поэтому пришёл, чтобы не написать. Письмо — это не то.

— Хорошо, что пришёл.

— Хорошо?

— Хорошо.

Он смотрел в стол. Не на меня — на дубовую столешницу, на которой когда-то писали школьники.

— Я думаю иногда — что было бы, если бы вы тогда в теплушке не разбудили.

— Бомба бы разбудила.

— Не так.

— Не так, — согласился я.

— Я бы дёрнулся вперёд. Меня бы накрыло. Это было бы нормально для тогдашнего меня.

— Наверное.

— Точно.

Он помолчал.

— Серёж.

— Да.

— Я рад, что вы дышите. Это главное, что я хотел сказать.

Я смотрел на него. Колька говорил это просто, как простое факт. Без пафоса, без прощальной интонации. Просто констатировал — рад, что дышу. Это было одно из тех сообщений, которые человек отправляет другому только тогда, когда время кажется коротким.

— Колька.

— Да.

— Ты слышишь, что я тебе скажу?

— Слушаю.

— Я тебя из теплушки до Берлина дотащу.

Он смотрел на меня.

— Это обещание?

— Это намерение.

— Какая разница?

— Большая, — сказал я. — Обещания не зависят от меня одного. Намерения — мой выбор. Я выбрал.

Он думал секунду.

— Принимаю, — сказал он. Так же, как когда-то Огурцов принял мою новогоднюю фразу про конец войны.

Мы сидели ещё. Тарасов с улицы заглянул, увидел нас, не вошёл — закрыл дверь. У него был хороший такт, у Тарасова. Это пришло после Петрово, осенью сорок второго: способность не входить, когда не нужно.

— Колька. Возвращаться когда?