— Откуда сведения?
— Из ваших же писем Малинину, — сказал Алтунин. — Вы хорошо описывали Дёмина, не называя имени. Имя мы выяснили отдельно.
Я молчал.
Это было быстро. Это было так быстро, что я почувствовал то, что чувствовал редко — лёгкое отставание мыслей от событий. Не растерянность — отставание. Я думал на один шаг медленнее, чем нужно.
— Капитан, — сказал Шмыгалёв. — Я вижу, что для вас это много за один раз.
— Много, — согласился я.
— У вас есть до завтра. Обдумайте. Если согласны — начинаем работать с двадцать восьмого.
— А если не согласен?
Шмыгалёв и Алтунин переглянулись. Шукшин впервые шевельнулся в кресле — еле заметно.
— Тогда вы возвращаетесь в свой батальон под Сталинград, — сказал Шмыгалёв ровно. — Вместе с Огурцовым, Дёминым и остальными. Ничего не меняется.
— Никаких последствий?
— Никаких.
Я смотрел на него.
— Вы серьёзно?
— Серьёзно, — сказал Алтунин. — Это указание, не приказ. Разница — в этом.
Я думал.
— Тогда у меня вопрос, — сказал я. — Не на завтра. Сейчас.
— Слушаю.
— Почему так?
Шмыгалёв смотрел.
— Что — так?
— Без приказа. Вариант отказа без последствий. Должность под одного человека. Это не обычный путь.
— Это не обычный случай, — сказал Алтунин.
— Я понимаю. Я спрашиваю — почему именно так.
Алтунин помолчал. Потом сказал:
— Потому что человек, которого ставят на такую работу из-под палки, делает её хуже, чем человек, который согласился сам. Мы это знаем по другим случаям. — Пауза. — И потому что есть мнение — не моё, выше, — что вас лучше не давить.
— Чьё мнение?
Алтунин посмотрел на меня.
— Не сейчас.
Я кивнул.
— Хорошо.
— До завтра, — сказал Шмыгалёв.
Я встал, козырнул. Вышел.
Огурцов сидел на крыльце школы — курил, смотрел на улицу. Он умел сидеть так, что казался частью крыльца: не ждал, не напряжён, просто был.
— Долго.
— Долго.
— Что?
Я сел рядом. Подумал — стоит ли говорить. Решил — стоит. Огурцову я говорил всё, на что у меня хватало слов.
— Должность в дивизии. Отдельная. Капитан-инструктор. Под меня создают.
Огурцов посмотрел на меня.
— Это масштаб.
— Это масштаб.
— Дёмин?
— Майор. Комбат.
Огурцов помолчал. Потом — впервые за долгое время — сделал что-то, что у него было редкостью: коротко присвистнул.
— Серьёзно.
— Серьёзно.
— Что Дёмин думает?
— Дёмин ещё не знает.
— Скажешь?
— Скажу.
— Ты согласен?
— Не решил.
Огурцов смотрел.
— Что мешает?
Я думал.
— Не знаю, — сказал я. — Что-то не так.
— А что не так?
— Это слишком ровно идёт. Все полтора года — наверх по бумагам, и теперь — должность под меня. Это слишком прямая линия.
— Может, она и должна быть прямой.
— Прямые линии в нашем деле редко бывают.
Огурцов обдумывал.
— Серёж.
— Да.
— Ты сейчас отказываешься от того, что сам строил полтора года.
— Я не отказываюсь. Я думаю.
— Это разное?
— Разное.
Он затянулся, выдохнул.
— Хорошо. Тогда думай. Только не до утра. Утром не подумается лучше, чем сейчас. — Помолчал. — И Дёмину скажи. Ему это знать надо до твоего решения, не после.
— Почему?
— Потому что если он не согласен быть комбатом — твоё решение неполное. Майор-комбат — это его жизнь меняется, не только твоя.
Это было очевидно. И всё-таки я не подумал об этом сам — Огурцов подумал за меня. Это было одно из тех мелких напоминаний, ради которых я держал его рядом эти полтора года: он замечал то, что я в спешке проскакивал.
— Спасибо, Сёма.
— Не за что. Иди.
Я пошёл.
Дёмин был у парт в подвале — раскладывал на дубовой столешнице снаряжение взвода. Это было его фирменное: каждый вечер всё разложить, проверить, ещё раз сложить. Он делал это без приказа уже год.
— Дёмин.
— Да, товарищ капитан.
— Поднимись.
Он поднялся. Посмотрел на меня внимательно — у него был тот же навык, что у Огурцова, читать по лицу больше, чем сказано.
— Что-то случилось.
— Случилось, — сказал я. — Сядь.
Мы сели на парту — рядом, как сидят школьники, и в этом было что-то правильное, потому что разговор был тоже школьный по сути: про то, кем человек хочет быть, когда вырастет.
Я рассказал.
Дёмин слушал молча. Не задавал вопросов до конца. Когда я закончил, он сидел секунд десять, смотрел перед собой. Потом сказал:
— Это много.