— Это работа, — сказал я.
Шукшин посмотрел на меня — впервые внимательно. Тихие глаза, я подумал. Очень тихие глаза. Такие бывают у людей, которые много пережили и научились не показывать.
— Работа, — повторил он. — Хорошее слово.
Шмыгалёв закрыл свой блокнот.
— Капитан. С двадцать восьмого декабря приступаете. До этого — отдых.
— Так точно.
— Свободны.
Я вышел.
Огурцов сидел на крыльце — на том же месте, где сидел вчера. Это было его место теперь, в новом месте, и он его обживал точно так же, как обживал каждое новое место за полтора года: одной точкой, с которой видел вход и улицу.
— Ну? — сказал он.
— Согласился.
— Угу.
Он смотрел на улицу. По улице шёл человек с ведром — гражданский, бородатый, в валенках. За ведром тащилась собака, мелкая, чёрная. Это была мирная картина. Я смотрел на неё, и она казалась мне странной — как картина из чужой жизни.
— Сёма.
— Я.
— Двадцать восьмого начинаем.
— Хорошо.
— Ты со мной.
Он посмотрел на меня.
— А куда ж ещё.
— Я думал, может, не захочешь — учительство, всё такое.
— Серёж, — сказал он. — Я с тобой с июня сорок первого. Куда ты — туда я. Это уже не вопрос, это факт.
— Спасибо.
— Не за что.
Помолчали.
— Корову там, наверное, не достать, — сказал он задумчиво.
— В Бекетовке?
— В Бекетовке.
— Может, и достанешь. Тыл всё-таки.
— Хорошо.
Он закурил. Я смотрел на дорогу, на бородатого мужика с ведром, на чёрную собаку. Двадцать пятое декабря тысяча девятьсот сорок второго года. Сорок один человек в тетради. Капитан-инструктор и комбат-Дёмин впереди.
И ещё одиннадцать месяцев до мая сорок четвёртого.
Я считал от конца.
Хватит.
В тот же вечер пришла записка.
Не из Москвы — из Сталинграда. Связной добрался уже затемно, передал прямо в школу. Конверт, мой адрес, почерк незнакомый.
Я открыл. Один лист, очень короткое письмо.
«Капитан Ларин. Узнал, что вас перевели. Поздравляю. Если когда-нибудь окажетесь в Москве — у меня для вас есть один разговор. Не срочный. Когда время позволит. Серебров.»
Внизу — адрес. Не служебный. Домашний.
Я смотрел на письмо долго.
Серебров. Лето сорок первого, пуща, белорусский лес. Майор разведотдела фронта, который шёл через немецкий тыл один. Тот, кто первым после Капустина что-то про меня понял и записал. Я не видел его с тех пор и думал, что не увижу никогда.
«Один разговор.»
Это было что угодно. Это могло быть допросом, прикрытым под разговор. Это могло быть предложением. Это могло быть просто — разговор, как написано.
Я держал письмо в руках и думал: это и есть то, что Алтунин не назвал утром. «Есть мнение — выше. Не давить.» Серебров теперь работал где-то наверху — в Разведупре, скорее всего, по тому, как пришла записка. И, видимо, читал блокноты Зуева. Иначе откуда «один разговор»?
Зуев когда-то начал фразу и не закончил.
«Считаю необходимым обратить особое внимание на то, что данный человек…»
Серебров додумал — не до конца. Хотел договорить вживую.
Я сложил письмо. Убрал в нагрудный карман.
В Москву я не попаду в ближайшие месяцы. Серебров написал «не срочный». Это значит — он знает, что я не приеду сразу. Это значит — он подождёт.
Один разговор когда-нибудь.
Хорошо. Подождём оба.
Огурцов уже спал — на верхних нарах в подвальной комнате, рядом с дубовыми партами. Дышал ровно, без храпа. Дёмин не спал — я видел силуэт у дальней стены, он что-то писал. Готовился к завтрашнему дню как комбат, видимо, хотя ещё не получил приказа.
Я лёг.
Закрыл глаза.
Думал о записке, о Шмыгалёве, о Дёмине-майоре, о Бекетовке и парте из дуба. О сорока одном имени в тетради. О том, что всё это — один день, двадцать пятое декабря, и это много для одного дня.
Серебров писал — «когда время позволит». Это было правильно сказано. Время, в нашем деле, не «есть» и не «нет». Время — это то, что позволяет.
Иногда — позволяет.
Я уснул.
Глава 18
Двадцать восьмого декабря я проснулся в шесть.
Не от будильника — будильника не было — и не от подъёма: подъём в дивизии формирующейся был в семь, и нас, прикомандированных, никто не дёргал. Проснулся сам. Я давно умел этому: ставил в голове час, и тело его держало.
В подвале с дубовыми партами было тихо. Огурцов спал на верхних нарах, дышал ровно. Дёмин — у дальней стены, тоже спал. Это было редкое его состояние: Дёмин обычно ложился позже всех и вставал раньше всех. Сегодня — спал, и это значило, что вчера он что-то закончил и решил себе позволить.