Отсюда и до победы 2!

Я тихо встал, оделся. Вышел.

Двор школы был засыпан свежим снегом — за ночь нападало сантиметров пять. Чисто, белым, нетронуто. Это было то, чего я не видел давно — нетронутый снег. В Сталинграде нетронутого снега не существовало в принципе.

Я постоял на крыльце.

Думал о том, что сегодня — первый рабочий день. Не «первый бой» — слово «бой» здесь не подходило. Первый день учительства. Я никогда раньше не был учителем — в той жизни тоже. Инструктором был, пару раз, на полигоне с молодыми. Но это другое. Полигон — это конкретный навык: как ставить ногу, как держать оружие, как лежать. Здесь — другое. Здесь нужно было передать способ думать.

Я не знал, как это делается на масштаб дивизии. Я знал, как это делается на одного — Дёмину, Тарасову, Кулику. Шмыгалёв сказал двадцать пятого: «У вас до завтра обдумать». Я обдумал — и согласился. Но «как» — этого я не обдумал. Согласился раньше, чем понял механику.

Сейчас механика стояла перед лицом.

Дверь скрипнула за спиной. Огурцов вышел — в шинели, с кисетом в руке. Сел рядом на крыльцо. Закурил.

— Не спится?

— Проснулся.

— Сегодня начинаешь.

— Сегодня.

— Знаешь как?

— Не знаю.

Он затянулся.

— Это нормально.

— Что нормально?

— Не знать в первый раз. — Он смотрел в снег. — В деревне, когда корову первый раз доят, тоже не знают. Подходят — и доят. Корова терпеливая.

— Я не корова, Сёма.

— Ты не корова, — согласился он. — Но командиры полков — терпеливые. Если человек делает дело — слушают.

Я смотрел на него.

— Ты сейчас даёшь мне педагогический совет.

— Я даю общий совет, — сказал Огурцов. — Педагогический — это мне слово сложное.

Я почти улыбнулся.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы посидели ещё минут пять. Снег шёл — мелкий, спокойный, без ветра. Было холодно, но не страшно холодно — градусов пятнадцать.

— Сёма.

— Да.

— Дёмин сегодня тоже первый день.

— Знаю.

— Не легче моего.

— Не легче.

— Поможем ему?

— Поможем, — сказал Огурцов. — Так же, как обычно — рядом будем. Что ещё нужно.

Это было его универсальной формулой помощи: рядом быть. Огурцов не вмешивался активно — он стоял рядом, и это работало. У него было такое присутствие, что человек, стоявший рядом с Огурцовым, делал своё дело лучше — не потому, что Огурцов что-то говорил, а потому что Огурцов как будто молча подтверждал правильность.

Я никогда не разбирал, как это устроено. Просто пользовался.

Шмыгалёв собрал командиров полков в десять.

Зал был — учительская, та самая, с потускневшими портретами на стене и с большим столом посередине. Карта на стене — большая, оперативная, по всей длине. Командиры пришли вовремя, и это говорило о Шмыгалёве больше, чем что-либо: его подчинённые приходили вовремя.

Их было трое: Корнилов, командир первого полка — высокий, лысоватый, с лицом человека, который много читает. Безуглов, второй полк — широкий, плотный, с обмороженным носом, как у Лещенко когда-то. Гаранин, третий — самый молодой из троих, лет тридцати пяти, и от этого нервный.

Я стоял у карты. Шмыгалёв сидел во главе стола. Шукшин — справа от него, с блокнотом. Дёмин остался в школе — он сегодня знакомился с ротными в батальоне, к нему я подойду позже.

— Товарищи командиры, — сказал Шмыгалёв. — Вы в курсе, что у нас в дивизии новая штатная единица — капитан-инструктор. Сегодня — первая встреча с ним. Капитан Ларин.

Я кивнул залу.

Корнилов смотрел на меня — внимательно. Безуглов — равнодушно, с той равнодушной внимательностью, которую я знал по таким людям: они не показывают интереса, но запоминают всё. Гаранин — настороженно, чуть прищуренно. Это меня не удивило. Молодой полковник, который видит более молодого капитана с особым статусом, всегда напрягается.

— Я попросил капитана начать с короткого обзора, — продолжил Шмыгалёв. — Что именно он принесёт в нашу подготовку. Капитан.

Я посмотрел на трёх командиров. Подумал секунду — как начать.

Решил — не с «методики». Со схем и таблиц можно начать выступление в академии, где слушают по обязанности. Здесь обязанность тоже была, но я хотел не обязанности. Я хотел, чтобы трое полковников ушли отсюда с одной мыслью каждый — конкретной, своей, — и потом про неё думали ещё неделю.

— Товарищи, — сказал я. — Я не буду читать лекцию. Я не умею.

Шмыгалёв чуть приподнял бровь — это был его максимальный жест выражения.

— Я воюю с июня сорок первого, — продолжил я. — В лесу, в обороне, в рейдах, в городе. Каждый раз, когда что-то получалось — получалось не потому, что устав. И не потому, что я особенный. Получалось потому, что я думал не о том, как мне сейчас удобно ударить, а о том, как противнику сейчас неудобно защищаться. Это — единственное, что я хочу передать.