Молчание.
Корнилов посмотрел на меня внимательнее.
— Это всё? — спросил Безуглов. Не насмешливо — уточняя.
— Это рамка, — сказал я. — Внутри неё — детали. Детали зависят от ситуации: степь, лес, город, оборона, наступление. В каждой ситуации одно и то же думание даёт разный ответ. Но думание одно.
— Думание о противнике, — сказал Корнилов. Не вопросом.
— Думание с позиции противника, — поправил я. — Это разное. «О» — снаружи. «С позиции» — внутри. Когда я готовлю засаду, я не спрашиваю: «как мне его подловить». Я спрашиваю: «куда он пошёл бы, если бы не подозревал засады». И ставлю засаду там.
— Это очевидно, — сказал Гаранин.
— Очевидно, — согласился я. — И поэтому почти никто не делает.
Гаранин нахмурился. Безуглов хмыкнул — тихо.
— Поясните, — сказал Гаранин.
— Очевидные вещи делать тяжелее всего, — сказал я. — Потому что они кажутся слишком простыми, чтобы быть решением. Командир, который думает с позиции противника, — выглядит так, как будто ничего особенного не делает. Никаких сложных манёвров, никаких хитростей. Просто — встал не там, где удобно ему, а там, где неудобно противнику. Это маленькая разница в подготовке, и большая в результате.
Шмыгалёв кивнул — еле заметно. Шукшин что-то записал в блокнот.
— Капитан, — сказал Корнилов. — Вы привели пример с засадой. Засада — частный случай. Что делать с обороной? С наступлением?
— С обороной — то же самое, — сказал я. — Я не строю линию там, где её удобно строить. Я строю там, где её противнику тяжело обойти. Это часто разные места. Линия, удобная нам, — обычно прямая, по ровному рельефу, с хорошим обзором. Линия, неудобная противнику, — кривая, с опорными пунктами, с зазорами, в которые он соблазнится войти и в которых его будут простреливать.
— Узловая оборона, — сказал Корнилов.
— Да.
— Я читал.
Это было неожиданно. Я не знал, что про схему уже читают на уровне командиров полков.
— Где?
— В оперативном отделе фронта, — сказал Корнилов. — Циркуляр пришёл в октябре. Применяли на нескольких участках под Юхновом.
Я смотрел на него. Корнилов — лысоватый, читающий, командир первого полка — оказался первым, кто признался, что схему читал. Это была хорошая новость: значит, схема расходится не только в виде «штурмовых групп», но и под собственным именем.
— И как? — спросил я. — Применяли?
— Применяли, — сказал Корнилов. — Сначала плохо. Потом лучше. Сейчас — нормально.
— Что было плохо?
— Командиры пытались сохранить линию, как раньше, и добавить опорные пункты. Получалось много укреплений и мало смысла.
— Это типично, — сказал я. — Узловая оборона требует отказа от линии. Если линия остаётся — узлы становятся декорацией. Это первое, что нужно объяснить тем, кто будет применять.
— Так и не объяснили, — сказал Корнилов. — Я объяснил себе, потом своему батальону. Потом батальон передал дальше. Заняло полтора месяца.
— Полтора месяца — это нормально для метода. Быстрее не бывает.
— Я думал — быстрее, — сказал Гаранин.
— Думали, — согласился я. — Все думают. Потом убеждаются. Метод — это не приказ, который идёт сверху и выполняется. Это понимание. Понимание идёт снизу — через каждого командира, через каждый батальон. По-другому не работает.
Безуглов наконец заговорил.
— Капитан. Вы меня извините. Я слушаю, и мне нравится. Но я — старый, мне сорок пять. Я воюю с финской. Я знаю всё это в общих чертах. Я и сам это делаю — не называя «узловой обороной». Просто делаю. Что вы мне можете дать?
Это был хороший вопрос. Я ждал такого вопроса от Безуглова — он смотрел так, как смотрят люди, которые умеют делать, но не умеют называть.
— Безуглов, — сказал я. — Вы делаете правильно. Это видно — за час разговора видно. Я могу вам дать одну вещь: язык. Способ называть то, что вы делаете, так, чтобы ваши подчинённые могли это повторить, не присутствуя при вашем мышлении.
Он смотрел.
— Это много?
— Много, — сказал я. — Когда командир делает по чутью — он делает только сам. Когда называет — делают за ним.
— Хороший аргумент, — сказал Шмыгалёв. — Я не вмешиваюсь в разговор, но это хороший аргумент.
Безуглов кивнул. Не сказал ни «согласен», ни «не согласен». Просто принял.