— Капитан, — сказал Корнилов. — Когда начинаем?
— Сегодня. С батальона Дёмина.
— Со своего?
— Со своего, — подтвердил я. — Батальон Дёмина — образцовый. На нём вы и ваши командиры увидят то, что я говорю, в реальном движении. Это лучше любых лекций.
— Когда увидим?
— Через три дня, — сказал я. — Дёмину нужно три дня — настроиться как комбат.
Корнилов кивнул.
— Хорошо.
— У меня просьба, — сказал я Шмыгалёву.
— Слушаю.
— На демонстрационные занятия — только командиры рот и батальонов. Не больше.
— Почему?
— Потому что взвод и отделение учатся через показ, а рота и батальон — через объяснение. Если на занятии будет рядовой состав — он увидит механику без понимания смысла. Командиры увидят смысл и потом сами объяснят своим механику. Это правильный порядок.
Шмыгалёв посмотрел на Шукшина. Шукшин кивнул.
— Принято, — сказал Шмыгалёв. — Капитан, вы свободны. Командиры — задерживаются.
Я козырнул. Вышел.
В коридоре — холодно. На стене висел расписание уроков — старое, школьное, с надписями выцветающим мелом: «1-й класс: чтение», «2-й класс: арифметика». Я постоял, посмотрел.
Чтение и арифметика. Хороший минимум для всех нас.
Дёмин нашёл меня в обед.
Я ел в столовой — той же школьной столовой, где когда-то ели школьники. Каша, хлеб, кружка чая. Огурцов сидел напротив, ел молча. Дёмин подошёл, сел рядом со мной.
— Товарищ капитан.
— Майор Дёмин.
Он чуть скривил губы — это была его реакция на новое звание. Он ещё не привык. Я видел, как он сегодня надевал петлицы — это было утром, и он надевал их так, как человек надевает костюм с чужого плеча.
— Не привык?
— Не привык.
— Привыкнешь.
— Знаю.
Он взял миску, начал есть. Жевал без удовольствия — не от еды, от мыслей.
— Что в батальоне? — спросил я.
— Знакомился с ротными. Их трое: Кулик — командир первой роты, я перевожу его. Тарасов — второй. И новый, Воротынцев — третьей.
— Кулик и Тарасов согласны?
— Согласны. Воротынцев — посмотрим.
— Что за Воротынцев?
— Из соседнего батальона. Старший лейтенант. Воевал с июля сорок первого. Ранен трижды. Командир ровный, без блеска, но и без провалов.
— Это хорошо.
— Хорошо. — Он подумал. — Но у него нет привычки думать так, как мы.
— Так, как мы?
— Как вы и я, — сказал Дёмин. Подумал и поправился: — Как ты.
— Перешёл на «ты»?
— Если ты не против. Я майор, ты капитан, формально я выше, но это неправильно — называть тебя на «вы». Это обоим неудобно.
— Не против.
— Хорошо.
Он продолжил есть.
— Воротынцев, — повторил я.
— Я думал, как с ним работать. Решил — не давить. Пусть сначала посмотрит. Если поймёт — будет с нами. Если нет — попрошу заменить.
— Кого попросишь?
— Шукшина.
Я посмотрел на него.
— Ты уже наладил с Шукшиным.
— За одно утро.
— Когда успел?
— Утром в штаб ходил — формальности оформлять. Полчаса с ним поговорил. Он спросил — что мне нужно для батальона. Я сказал. Он записал.
— Просто записал?
— Просто записал. — Дёмин подумал. — Мне понравилось. Шукшин не отвечает «постараюсь» или «посмотрю». Он либо записывает, либо нет. Если записал — значит, будет.
— Это хороший человек, — сказал я.
— Знаю. Я по глазам видел.
Огурцов оторвался от каши.
— Тихие глаза?
— Тихие, — подтвердил Дёмин. — Очень.
— Это или хороший человек, или очень опасный, — сказал Огурцов. — В деревне у нас один такой был, староста. Глаза тихие. Половина деревни его боялась.
— Шукшин не староста.
— Тогда хороший.
Огурцов вернулся к каше.
Я смотрел на Дёмина и думал: вот он, утренний майор. За три часа уже наладил контакт с начальником штаба, поговорил с двумя своими ротными, оценил третьего, продумал стратегию работы с Воротынцевым. Это была скорость, которой я не ожидал.
— Дёмин.
— Да.
— Ты быстрее, чем я думал.
— В каком смысле быстрее?
— Перешёл в новое звание. Я думал — будешь тяжелее.
— Я и есть тяжелее, — сказал Дёмин. — Просто снаружи делаю лёгкое лицо. Так Рябов учил.
— Когда учил?
— На Дону. Не учил — просто сказал однажды: «Майорам положено лёгкое лицо. Тяжёлое лицо — для рядовых». Я тогда подумал, что это ирония. Сейчас понимаю — нет. Это правило.
Я думал.
Рябов сказал это Дёмину, а не мне. Странно. Хотя — не странно. Дёмин был рядом с Рябовым меньше, чем я, но Рябов видел в нём то же, что видел я. Видимо, Рябов тогда уже знал, к чему готовит Дёмина. Или просто говорил то, что думал, всем подряд, и Дёмин запомнил.