Отсюда и до победы 2!

— Лекцию я бы и сам прочёл. А он спрашивает то, что не читается.

Я улыбнулся — себе, в коридоре. Один разговор. Четверо мужиков. Четыре мысли, которые они теперь будут думать до завтра.

Это работало. Я не знал, как это масштабируется на дивизию. Знал, что на роту — работает.

С этого можно было начинать.

Вечером Шмыгалёв вызвал меня снова.

В кабинете он был один — Шукшина не было, Алтунин уехал ещё двадцать пятого. На столе — карта, чай, и два листа бумаги с записями его маленьким почерком.

— Капитан. Садитесь.

Я сел.

— Как первый день?

— Нормальный.

— Подробнее.

— Утренний разговор с командирами полков — по плану. Корнилов уже в курсе схемы — это упрощает работу с его полком. Безуглов делает интуитивно — ему нужен язык, не метод. Гаранин — самый молодой и самый напряжённый, с ним работа будет дольше всего.

— Согласен с оценкой.

— Дёмин принял батальон. Кулик и Тарасов — его люди. Воротынцев — посмотрим.

— Знаю Воротынцева. Хороший офицер. Не блестящий, но надёжный.

— Дёмин так и сказал.

— Дёмин видит правильно.

— Знаю.

Шмыгалёв отпил чая.

— Капитан. Скажу одну вещь.

— Слушаю.

— Я воюю давно. Я видел разных штабных и полевых. Вы — другой.

— Все так говорят.

Он усмехнулся — коротко.

— Это вы про себя или про меня?

— Про себя. Каждый второй человек, который со мной говорил больше пяти минут за полтора года, в какой-то момент сказал «вы другой». Это уже стало шуткой — для меня, не для них.

— Хорошо, что замечаете. Тогда я скажу иначе. Вы — первый инструктор, который начал работу не с лекции, а с вопроса.

— Это от Веденеева вам уже доложили?

— От Корнилова. Он зашёл ко мне час назад. Сказал: «Этот человек умеет одно — спрашивать так, что командир сам себе отвечает на то, что давно надо было ответить». — Шмыгалёв смотрел на меня. — Это была хорошая характеристика.

— Корнилов — внимательный.

— Очень.

Шмыгалёв помолчал.

— Капитан. Я задам один вопрос — личный. Можете не отвечать.

— Слушаю.

— Откуда вы это умеете?

Я смотрел на него. Мы оба знали, что это вопрос, на который у меня нет хорошего ответа. Шмыгалёв задавал его не для протокола — для себя. Я мог ответить «дед-охотник» — и он бы принял, как принимают пароль. Мог ответить уклончиво — и он принял бы уклончивость.

Я подумал и решил третий вариант.

— Товарищ генерал. Я не отвечу полно. Скажу одно: я очень долго был на той стороне стола. Не на этой, на той. Слушал, когда меня учили, и слушал, как других учат рядом. И заметил одну вещь: когда учат правильно — у учеников появляется свой голос. Когда учат неправильно — ученики повторяют учителя. Я не хочу, чтобы повторяли меня. Я хочу, чтобы у каждого появился свой голос.

Шмыгалёв слушал.

— Это очень взрослый ответ, — сказал он.

— Я давно взрослый.

— По документам — двадцать один.

— По документам — да.

Он смотрел на меня секунду. Я выдержал взгляд — спокойно, как выдерживал всех, кто задавал этот вопрос за полтора года. Шмыгалёв был не первый и не последний.

— Хорошо, — сказал он. — Свободны. Завтра — в восемь, ко мне на короткое.

— Так точно.

Я уже шёл к двери, когда он добавил:

— Капитан.

Я обернулся.

— Ещё одно. Воротынцев.

— Воротынцев?

— Третья рота батальона Дёмина. Дёмин с ним работает осторожно — это правильно. Но я хочу, чтобы вы лично с ним поговорили в ближайшие дни.

— Зачем?

— Воротынцев — командир ровного типа, без блеска. У меня таких в дивизии — большинство. Если ваш метод сработает на нём — он сработает на всех. Если не сработает — у нас проблема.

Я думал.

— Это испытание для метода?

— Это испытание для метода, — подтвердил Шмыгалёв. — И если хотите — для вас тоже. Я честен.

— Хорошо, что честны.

— По-другому не работаю. Потерял слишком много времени в молодости на нечестные разговоры.

Это была неожиданная фраза. Шмыгалёв до сих пор был для меня — генерал-майор, аккуратный человек, без особых черт. Сейчас он показал черту: «нечестные разговоры в молодости». Это значило, что у него была какая-то история, в которой он научился цене искренности. Я не стал расспрашивать. Иногда люди показывают край — не для того, чтобы подняли всю ткань, а чтобы знал, что край есть.

— Воротынцев — на этой неделе.

— Сами выберете время.

— Так точно.

Я снова повернулся.

— И, капитан, — сказал Шмыгалёв.

Я снова обернулся. Он улыбнулся — короткой неполной улыбкой, в которой было больше уважения, чем веселья.