— Согласен.
Помолчали.
— Капитан. Один совет, если позволите.
— Разрешаю.
— Когда позовут — не идите один.
— Я и не пойду.
— С Огурцовым?
— И с Огурцовым.
— Хорошо.
Это было странно. Корнилов, которого я знал три дня, давал мне совет, которого я ни от кого не ожидал. И знал про Огурцова, с которым я его не знакомил.
— Корнилов.
— Да.
— Откуда вы знаете про Огурцова?
— Из тех же мест, откуда знают про вас.
— Вы из Москвы.
— Я из Москвы. Был. Сейчас — командир полка. Но связи остаются. Это нормально.
Я смотрел на него.
— Вас сюда специально поставили?
— Возможно.
— Зачем?
— Чтобы вам было легче работать.
— А может быть — чтобы за мной смотреть?
— Может, и это, — согласился он. — Это две функции одного человека. Я выполняю обе. Но я честен: я не против вас. Я с вами.
— Откуда уверенность?
— Я читал ваши документы. Все, что есть. И я согласен с ними. Поэтому я — с вами.
Я думал.
Это было новое — открытое признание, что в полку, рядом со мной, стоит человек из Москвы. Не противник, но «двойная функция». Алтунин, видимо, не зря молчал двадцать пятого декабря про «выше». Это и была вторая часть пирамиды: Шмыгалёв сверху, Корнилов сбоку. Шукшин — между. Я в середине, но в разноуровневой огранке.
Это можно было воспринять как сетку — или как клетку.
Я выбрал — сетку.
— Корнилов.
— Да.
— Спасибо за честность.
— Не за что.
— И за чай.
— Не за что.
Я встал.
— До завтра.
— До завтра, капитан.
Я вышел. Снаружи уже совсем стемнело. До Нового года оставалось часа четыре.
В блиндаже — школьном подвале с дубовыми партами — Огурцов уже был.
Он сидел у печки, смотрел в огонь. Дёмин — у стены, что-то писал. Кулик и Тарасов — на нарах, в одежде, дремали (они отработали с утра, имели право).
Я сел рядом с Огурцовым у печки.
— Как чай?
— Чай был. И разговор был.
— О чём?
— О том, что Корнилов — из Москвы. И что в Москве знают.
Огурцов кивнул. Не удивился.
— Я подумал, что он не похож на полкового командира.
— Не похож?
— Он тебя слушал так, как полковой не слушает капитана. Слушал как — равного.
— Не равного, Сёма. Слушал как — свидетель.
— Это и есть равный, — сказал Огурцов.
Я посмотрел на него. Он сидел, смотрел в огонь, не на меня.
— Сёма, ты сегодня умный.
— Я каждый день умный, ты не замечаешь. — Помолчал. — Серёж.
— Да.
— Скоро Новый год.
— Через три часа.
— Праздновать будем?
— Будем.
— С кем?
— С тобой, с Дёминым. Может, кто ещё.
— Кулика разбудить?
— Если захочет.
— Захочет.
Огурцов встал, пошёл будить Кулика. Дёмин оторвался от блокнота — заметил, что что-то происходит.
— Что?
— Новый год.
— Знаю. Мы празднуем?
— Празднуем.
— У меня есть полбутылки спирта.
— Откуда?
— Старшина расщедрился.
— Хороший старшина.
— Старшина просто выполняет тариф: новый комбат — полбутылки. Уставная норма для уважения.
— Это ты пошутил?
— Пошутил, — подтвердил Дёмин. — Привыкаю к майорскому юмору.
— Получается.
Кулик и Тарасов проснулись. Огурцов достал кисет, мы закурили на пятерых — кисет на пятерых я не помнил, чтобы делил, у меня была привычка делить только с Огурцовым. Сегодня — все.
Дёмин разлил спирт по кружкам — по половинке, осторожно. Я смотрел на нашу маленькую компанию. Подвал, парты, печка, четверо мужчин и я. За окном — тёмный двор, снег, отдалённое движение колонны (где-то проходила машина с прожектором, и луч скользнул по подвальному окну).
— Тысяча девятьсот сорок третий, — сказал Дёмин. — Наступает.
— Наступает, — подтвердил Кулик. Это были первые его слова за вечер.
— Что в нём будет? — спросил Тарасов.
Все посмотрели на меня.
Я думал секунду. Я знал — Курск, освобождение Украины, выход к Днепру. Большая часть года будет тяжёлая, во второй половине — мы пойдём вперёд по-настоящему. По моим расчётам — на этот раз быстрее, потому что метод расходится, и ошибок будет меньше.
Это знание я не должен был говорить.
Но я мог сказать другое.
— Перелом, — сказал я. — Сорок третий — это год, когда станет ясно, чем кончится война.
— Не «когда»? — спросил Тарасов.
— Не «когда». «Чем». Когда — это ещё долго. Чем — это уже скоро.
Огурцов кивнул.
— Это хорошо, — сказал он. — Если знаешь чем — легче ждать когда.