— Это и есть, — сказал я. — Логика.
— Я логичный, — сказал Огурцов.
Засмеялись все — тихо, чтобы не разбудить тех, кто в подвале спал в дальнем углу. Я тоже смеялся. Это было редко — я смеялся в полную силу. Сегодня — было можно.
— За сорок третий, — сказал Дёмин.
— За сорок третий.
Чокнулись. Выпили. Спирт обжёг — я давно не пил ничего крепкого, но было кстати. По телу пошла тёплая волна.
Огурцов передал мне кисет — мы сделали ещё по затяжке. На улице было тихо. Кто-то — далеко, может, в соседнем доме — пел что-то протяжное, женский голос. Песня была негромкая, я не разбирал слов.
— Хорошее место, — сказал Кулик.
— Хорошее, — согласился Тарасов.
— Тыл, — сказал Дёмин.
— Тыл, — подтвердил я.
Мы помолчали.
В тетради у меня было сорок одно имя. В подвале со мной — четверо живых. Где-то в Сталинграде — Петров. Где-то в Москве — Серебров с письмом, на которое я ещё не ответил. Где-то в штабе фронта — Алтунин и Шмыгалёв. Где-то ещё выше — те, о ком Алтунин сказал «не сейчас».
Все эти узлы держали друг друга.
Это было в новогоднюю ночь сорок третьего года самым важным.
Я закрыл глаза на секунду — впитал ощущение. Потом открыл.
— Серёж, — сказал Огурцов.
— Да.
— Одиннадцать месяцев осталось?
— Десять с половиной.
— Точно?
— Точно.
— Тогда за десять с половиной.
— За десять с половиной.
Чокнулись остатками. Выпили.
В подвале с дубовыми партами стало совсем тепло.
Я думал — это уже не теплушка под Брестом. Это уже другой узел, в другой сетке, в другой роли. Но люди — те же. И слова — почти те же.
Это и было то, что Рябов пытался объяснить мне на Дону: важно не то, кем ты стал. Важно то, что осталось внутри. У меня внутри — Огурцов рядом, Колька в Сталинграде, Дёмин, ставший майором, Капустин в августе сорок первого, Зуев с незаконченной фразой, Рябов у реки.
Все живые, все вместе, все в одной сетке.
Хватит.
Я открыл тетрадь — не для того, чтобы записать. Просто посмотрел на сорок одно имя. Закрыл.
Лёг.
Сорок третий год начинался.
Глава 20
Январь шёл медленно.
Это была та особенность тыла, которой я не помнил по той жизни, потому что в той жизни я в тылу не сидел. Время на фронте идёт быстро — потому что каждый день требует решений, и решения наполняют его до краёв. Время в тылу идёт медленно — потому что решения те же, а пространства между ними больше.
Я работал.
Каждый день — расписание. Утром Шмыгалёв, пятиминутка. Потом — попеременно полки: Корнилов, Безуглов, Гаранин. С каждым — по плану, индивидуально. С Корниловым — обсуждение и взаимные наблюдения, почти на равных. С Безугловым — язык: я давал ему слова для того, что он уже умел делать. С Гараниным — медленнее всего, через тщательную проверку каждой моей фразы. К концу второй недели Гаранин начал кивать чаще. К концу третьей — задавать вопросы. Это была хорошая динамика.
Дёмин шёл параллельно — со своими ротными. Воротынцев после демонстрационного занятия стал работать иначе: медленнее, но точнее. Тарасов и Кулик — как всегда, но Дёмин с ними тоже что-то менял, потому что теперь он был комбат, а не равный. Это были другие отношения, и они оба — Дёмин и Тарасов с Куликом — учились их вести.
Я смотрел со стороны. Не вмешивался. Дёмин справлялся.
К пятнадцатому января у меня сложилось ощущение системы. Не «работает» — а именно «сложилось ощущение». Это разное. Работает — это когда ты видишь результат на каждом конкретном бойце. Сложилось — это когда ты видишь форму целого, и форма правильная.
Я написал об этом Малинину — в очередном письме, которое теперь шло параллельно копии Стороженко, как обещал Шмыгалёву. Письмо было короткое: дивизия в форме, метод усвоен по полкам неравномерно, через месяц вся дивизия будет готова к нештатным задачам. К нештатным — а не «к боевым». Это была разница, которую я хотел, чтобы Малинин услышал. Готовность к бою — это одно. Готовность мыслить самостоятельно в нештатной ситуации — другое. Второе — выше.
Малинин ответил через неделю. Тоже коротко.
«Получил. Содержание принял. Через две недели в дивизию приедет проверочная комиссия. Состав — стандартный. Прошу не делать ничего особенного. Покажите, как живёте.»
Я перечитал дважды.
«Прошу не делать ничего особенного» — это было не указание, а предупреждение. Малинин знал, что я могу подготовиться к комиссии так, что всё будет идеально. Знал — и просил не делать. Хотел увидеть нас как мы есть.
Это было правильно. Я тоже хотел, чтобы посмотрели как мы есть. Иначе — что показывать.