Огурцов заболел двадцатого января.
Я понял это утром: он не вышел на крыльцо к обычной папиросе. Огурцов всегда вставал раньше меня, всегда курил до завтрака — это было его утренним ритуалом, незыблемым с июня сорок первого. В Бекетовке он соблюдал его с особой тщательностью, потому что Бекетовка была первое место, где он мог курить на крыльце спокойно, без обстрела.
Не вышел.
Я зашёл в подвал. Огурцов лежал на нарах, в шинели, с лицом, на котором было написано — болеет. Лоб горячий, я потрогал. Глаза мутные. Дышал тяжело.
— Сёма.
— Ага.
— Долго?
— С ночи.
— Что с тобой?
— Простудился.
— Сильно?
— Не знаю. Голова болит. Грудь болит.
Я смотрел на него. Кашель — был, я слышал ещё накануне, он кашлял ночью. Я не обратил внимания. Огурцов кашлял всегда, как любой курильщик в условиях войны.
Это, видимо, было не «как всегда».
— Дёмин, — сказал я. — Где врач?
Дёмин уже был рядом — заметил, что я не вышел из подвала вовремя.
— У дивизии санчасть, в школе напротив. Военврач — третьего ранга, фамилию не помню.
— Веди.
Дёмин ушёл. Огурцов смотрел на меня — мутными глазами.
— Сёма.
— Да.
— Не вставай.
— Я и не встаю.
— Хорошо.
Дёмин вернулся через десять минут с врачом. Военврач третьего ранга оказался женщиной — лет сорока, седоватой, с быстрыми руками. Не из тех, кто долго смотрит. Она вошла, села рядом с Огурцовым, послушала его без всяких слов, потрогала лоб, посмотрела язык, пощупала за ушами и под подбородком.
— Воспаление лёгких, — сказала. — Скорее всего, начало. Пока не пневмония, но идёт туда.
— Что делать? — спросил я.
— В санчасть, — сказала она. — У меня там тепло. Сульфидин дать. Постельный режим. Если повезёт — через пять дней встанет. Если не повезёт — десять.
— А если не повезёт совсем?
Она посмотрела на меня. Спокойно, без ложного утешения.
— Тогда — две недели. И не факт, что встанет вообще.
Я кивнул.
— Забирайте.
Она кивнула санитарам — двоим парням, которые уже стояли за её спиной с носилками. Огурцов попытался встать сам — Дёмин остановил.
— Лежи.
— Сам пойду.
— Лежи, Сёма, — сказал я. — Это приказ.
Он посмотрел на меня. Подумал. Лёг обратно.
— Приказ, — пробормотал он. — Так бы сразу.
Его положили на носилки, накрыли одеялом. Понесли. У выхода из подвала он чуть приподнял голову.
— Серёж.
— Да.
— Кисет в шинели. Если что — забери.
— Не «если что», Сёма. Просто забери, и всё.
— Тогда забери.
Я взял кисет. Он лёг.
Они вынесли его.
Я остался стоять у нар. Дёмин — рядом, молчал. Я смотрел на пустую нару, на смятое сено в изголовье, и думал — впервые за полтора года Огурцова не было рядом. Не «на минуту вышел», не «спит на другом конце». Не было.
Это было неожиданно тяжело.
— Капитан, — сказал Дёмин тихо.
— Да.
— Он крепкий. Вытянет.
— Знаю.
— Он не из тех, кто болеет долго.
— Знаю.
Дёмин не уходил. Стоял рядом — молча. Это было то, что он всегда делал в важные минуты: просто был рядом, не вмешиваясь. У него это получалось так же, как у Огурцова. Может, он и научился у Огурцова. Может, это было общее у всех правильных людей.
— Дёмин.
— Да.
— Иди работай.
— Хорошо.
Он ушёл.
Я ещё постоял. Потом — пошёл умываться. Завтрак — Шмыгалёв — полки. Расписание держало. Расписание было то, что не давало стоять у пустой нары.
Это было его второе назначение — не только организовывать день, но и держать человека, когда человеку плохо.
Шмыгалёв заметил.
Я пришёл к нему в восемь, как всегда. Доложил по форме — не короче и не длиннее обычного. Всё было как всегда. Шмыгалёв слушал, кивал, делал пометки.
В конце сказал:
— Капитан.
— Да.
— Что с вами сегодня?
Я смотрел на него.
— Ничего, товарищ генерал.
— Видно, что что-то.
Я подумал. Решил — сказать.
— Огурцов в санчасти. Воспаление лёгких.
Шмыгалёв кивнул. Не удивился.
— Когда?
— Утром забрали.
— Это ваш ефрейтор?
— Старшина с прошлой недели. Дёмин подписал.
— Старшина с июня сорок первого.
— Так точно.
Шмыгалёв помолчал.
— Я не знаю его лично, — сказал он. — Но знаю про него. Через Корнилова. И через ваши же письма — вы упоминали несколько раз.
— Да.
— Скажу одну вещь.
— Слушаю.
— Я посмотрю, чтоб у нашего военврача был сульфидин в полном объёме. Не половинной нормой.