Я смотрел на него.
— Спасибо, товарищ генерал.
— Не за что. — Он сделал ещё одну пометку в своём блокноте. — Свободны.
Я вышел.
В коридоре подумал: Шмыгалёв тоже узел. Не штатный, не оперативный — личный. Я не просил его про сульфидин. Он сам решил, без моей просьбы. Это было — ровно то, что он сам делал внутри своей работы: находил место, где можно помочь, и помогал тихо.
Это был ещё один человек, у которого я учился, не подозревая, что учусь.
Без Огурцова было — странно.
Не «плохо» — он же не умер, и не уехал на фронт, он лежал в санчасти в ста метрах. Я навещал каждый вечер. Военврач — Татьяна Андреевна, я к третьему дню узнал имя — пускала меня без вопросов. Огурцов лежал в маленькой комнате на двоих. Сосед — артиллерист с осколочным, тоже из дивизии. Они не разговаривали много, но Огурцов говорил мне, что артиллерист «нормальный, не зря смотрит». Это было его высшей оценкой соседа.
Огурцову было тяжело первые три дня. Температура держалась под сорок, дышал он коротко, кашлял глубоко. Татьяна Андреевна каждый раз, когда я заходил, говорила одно и то же: «обычное течение, не пугайтесь». Я не пугался — но видел, что Огурцов, который никогда не выглядел уязвимым, выглядит уязвимым. Это было непривычно.
На четвёртый день температура спала.
Огурцов посмотрел на меня осмысленнее.
— Серёж.
— Да.
— Я тебе мешаю.
— Чем?
— Ты ходишь сюда. Время теряешь.
— Не теряю.
— Теряешь. У тебя расписание.
— Расписание гнётся.
— Не должно гнуться.
— Должно, — сказал я. — Иначе оно не расписание, а тюрьма.
Огурцов смотрел.
— Ты это сейчас придумал?
— Только что.
— Запиши.
— Не буду.
— Почему?
— Потому что записываются вещи, которые не помнишь. А это — помню.
Он кивнул. Даже улыбнулся — слабо.
— Хорошее объяснение.
— Спасибо.
Помолчали.
— Серёж.
— Да.
— Без меня — справляешься?
Я посмотрел на него.
— Справляюсь.
— Точно?
— Точно. Но — хуже, чем с тобой.
— Чем именно хуже?
Я думал.
— Не замечаю мелочей. Ты замечал, я отвлекался. Без тебя — мелочи проходят мимо.
— Какие мелочи?
— Какие у Воротынцева сегодня лицо. Какой у Дёмина голос. Какой ветер на улице.
— Ветер?
— Ты всегда говорил про погоду первым. Без тебя я не замечаю погоду.
Огурцов смотрел.
— Это плохо.
— Это поправимо.
— Поправимо — когда я выйду?
— Поправимо — когда я начну сам замечать.
Он подумал.
— Тогда замечай. Я и без больницы не вечный.
Я молчал.
— Сёма.
— Что.
— Ты что-то знаешь про себя?
— Не знаю. Просто — старею. И война старит. И простуда сейчас взяла за грудь — раньше не брала так. Это значит, что я не вечный.
— Никто не вечный.
— Да. Но раньше я думал, что я. Сейчас — думаю по-другому.
Я смотрел на него. Огурцов лежал на больничной койке, бледный, со впалыми щеками. Это было лицо человека, который только что переболел тяжело и впервые понял, что бывает по-настоящему тяжело — не на войне, а просто так. И что война — это одно, а смерть от обычной простуды — другое, и она к тебе тоже подкрадывается, не спрашивая.
— Сёма.
— Да.
— Я заметил.
— Что?
— Что ты не вечный. Ещё под Ржевом думал. Просто — отгонял.
— Зачем отгонял?
— Чтобы не привыкать к тому, что ты можешь исчезнуть. Я живу так: пока человек рядом — он есть. Когда нет — нет. Не привыкаю заранее.
Огурцов смотрел.
— Это у тебя метод?
— Это у меня сохранение себя.
— Не лучший метод.
— Знаю. Но другого не нашёл.
Он подумал.
— Серёж. Ты не привыкай к моему отсутствию. Я ещё долго буду.
— Точно?
— У меня корова, — сказал он. — Я обещал. Я обещание держу.
— Хорошо.
— А ты — обещание держи насчёт меня. Что довезёшь.
— Держу.
Он кивнул. Закрыл глаза.
— Пойду, — сказал я.
— Иди. Завтра приходи.
— Приду.
Я вышел в коридор. В коридоре санчасти пахло хлоркой и эфиром. Татьяна Андреевна сидела за столиком в конце коридора, что-то писала.
Я подошёл.
— Татьяна Андреевна.
— Да.
— Как он на самом деле?
— Лучше, — сказала она. — Лекарство хорошее. — Посмотрела на меня. — Спасибо вашему генералу.
— Знали?
— Сама достала бы — но получила без проблем. Это редкость.
— Не за что.
— Капитан.
— Да.
— Ваш старшина — крепкий. Но это была почти настоящая пневмония. Если бы вы не привели его сразу — могло бы быть иначе.